Кто-то даже поддержал этот сиплый блюз.
Мне зажало грудак. Изнутри.
Обняв ебаный автомат, прикрыл глаза.
– Я прижмусь к тебе щекой, ты смахнешь слезу рукою[1]…
Борт дернуло вверх, и сдавило уже не только нутряк. Стиснуло всю башку. Открыл глаза, когда горные массивы уже расползались внизу.
Сорок долгих минут, и посадка.
На базе сдали стволы, сбросили в общую кучу бушлаты. Душ – по очереди, но я влез без нее. Сильно не рассусоливал, сбил основную грязь, чтобы дышать можно было без противогаза. Вытерся тем, что попало под руку, натянул гражданку, сгреб документы, и дальше.
Связь воскресла только в аэропорту. Долбаный рейс задерживали из-за погоды. Хуй знает на сколько. Сначала взбесило. А когда увидел сообщение, стало похер.
Мама:
Родили! Состояние стабильное. Мальчик – 4100, 53. Поздравляю!!! Позвони, как только сможешь.
Показалось, что рухнул с высоты и глухо ударился грудью о землю. Горло перехватило. В ушах зазвенело. Зарябило в глазах.
Родила. Все нормально. Сын.
Внутри что-то сжалось. Не резко – крайне медленно и дико мощно.
Неотвратимо, как гидравлический пресс. Сердце гулко стукнуло о ребра. Потом еще раз. И еще. Я вдохнул, но воздух не сразу зашел.
Живы. Порядок.
Провел по лицу влажной ладонью.
В груди забилось странное ощущение. Не тревога. Но и не радость.
Осознание.
Вдохнул. Выдохнул.
Перечитал сообщение еще раз.
Пошатывало, когда обратился к сидящему рядом товарищу.
– Слышь, а что это за цифры?
Сам никак не мог их обработать.
Буданов скосил взгляд на экран, прищурился.
– Вес и рост.
– Это не мало?
– Это дохрена! – отбил Кислицин.
– Залил так залил, – заржал Буданов.
– Бедная девчонка… Неудивительно, что до кесарево дошло.
– Много ты понимаешь, – отрезал я, засовывая телефон в карман куртки.
– Уж побольше твоего! Папаня…
Поднялся.
– Эй, поздравляем! – крикнули вдогонку.
Не оглядываясь, победно тряхнул сжатым кулаком.
– Сигарет купи!
На это, не сбавляя шага, выкатил фак.
Но сигареты, ясное дело, купил. Куда без них.
[1] Строки из песни «Демобилизация», Сектор газа.
Глава 14. Прилетел домой, как птица…
В аэропорту проторчали еще сутки. Добро на вылет дали только восьмого в обед. К тому моменту собрался уже весь отряд. Вечером были в столице. Там без проволочек перекинулись на поезд. Тридцать часов тяжелого грохота по рельсам, и на рассвете десятого в окнах плацкарта, наконец, замелькали знакомые места – беспокойное море, побитые волнами пляжи и выгоревшие крыши санаториев.
За грудиной вновь что-то дрогнуло.
