Сердцебиение

Врач долго читал мне нотацию, кидался психологическими терминами, говорил, что лучше забытье и нормальная жизнь, чем вот такое невменяемое состояние. Несмотря на внутренний бунт, мне пришлось с ним согласиться. Лучше так… так она хотя бы живет в своем мире. Так лучше. Намного лучше…

Подхожу в беседку, здороваюсь, улыбаюсь, спрашиваю разрешение присесть, на что получаю положительный ответ. Дарю матери букет тюльпанов, обосновывая тем, что принес их понравившейся девушке, работающей здесь, но сегодня не ее смена.

Все это похоже на какой-то фарс, дешевый театр абсурда. Но я играю в этом спектакле главную роль, ради той, которая подарила мне жизнь. Ради ее спокойствия и душевного равновесия. Мои чувства уже давно не важны. Меня скоро не станет. А она должна жить. Пусть в своих иллюзиях, но живет. В жизни каждого человека должен быть хотя бы один родной человек. Как правило, это всегда мама. Мне плевать, что она меня не помнит, главное — она есть, и мне есть к кому прийти помолчать или просто обсудить погоду и раннюю весну.

— А кто эта девушка? Мы здесь всех знаем и передадим ей эти прекрасные цветы, — говорит моя мать, принимая букет."

"— Ну что Вы, завтра я приду сам и подарю ей новый букет. А мне почему-то кажется, что Вам нравятся розовые тюльпаны, — отвечаю я, садясь рядом с матерью.

— Вы очень проницательный молодой человек, — она слегка улыбается, трогая нежные лепестки тюльпанов. — Пусть букет предназначен не мне, но все равно очень приятно, — а я улыбаюсь, вдыхаю свежий весенний воздух и думаю, что возможно это хорошо, что она ничего не помнит.

Пусть мы не являемся семьей как раньше, за то она не помнит всего, что произошло и проживает свою жизнь заново.

Веду беседы о погоде, о книге, которую они читают, но все это машинально, по инерции. Я довольствуюсь ее голосом и теплой улыбкой, которую любил в детстве. Она такая же, как раньше, как когда-то давно. Постарела немного, но все равно осталась статной гордой женщиной с теплой нежной улыбкой.

— Как Вы себя чувствуете? — не удержавшись, спрашиваю я, смотря, как легкий ветерок треплет ее поседевшие волосы. Моей матери всего пятьдесят пять, но поседела она давно.

— Хорошо. Иногда болит голова. Давление поднимается, но это не страшно. Мой доктор говорит, что я болею, вот и лечусь. Я, молодой человек, совершенно ничего не помню, — мать не знает, точнее не помнит, но эту историю она рассказывала мне уже десятки раз.