Сердце Проклятого

И что ты заявляешь, лжец? Ты говоришь, что разрушишь этот Храм и на его месте за три дня воздвигнешь новый? Да кто ты такой, чтобы обещать такое? Кто может построить в три дня Храм, который великие строили сотни лет?

— Я говорил не о камнях, из которых сложено здание, Ханнан. Я говорил о Храме новой веры…

— Не будет новой веры, — возразил Ханнан, не повышая голоса. — Будет вера наших отцов и дедов. Шел бы ты к гоим, га-Ноцри, возможно, они примут тебя и твоя вера будет для них. Но не для нас. Я не дам тебе развращать народ.

Мы тысячи лет жили так, как живем, и нам не нужны перемены. К тебе нельзя относиться несерьезно — ты не пытаешься возбудить народ кровью, ты хочешь заставить его воевать за Бога, а себя объявить Богоизбранным, чтобы народ воевал за тебя… Хитро, га-Ноцри, ох, как хитро! Но я разгадал тебя… И теперь — ты умрешь!

И он снова тихонько засмеялся, но уже не таким благообразным смехом — захихикал тоненько, визгливо, словно в зале сидел не старик в очень преклонных годах, а маленький злобный ребенок.

Каиафа всегда думал, что хорошо знает тестя. Теперь он видел, что совершенно его не знал. Ханнан оказался значительно сложнее и гораздо страшнее того хорошо известного родственника, которого первосвященник боялся и втайне ненавидел. Его следовало бояться еще больше, он и вправду того заслуживал. Если чуть раньше Каиафа думал о том, как перехватить инициативу и взять нить допроса в свои руки, то теперь вздохнул с облегчением и возблагодарил Всевышнего за то, что не попытался этого сделать.

В этом старом умирающем теле был скрыт настоящий хищник, лев, способный сожрать Каиафу в один момент, вместе с одеждами и креслом. И не только его — любого, кого сочтет нужным.

Нет, сидящий рядом с ним человек не сделал ничего ужасного. Он говорил с арестованным проповедником, словно добрый дедушка, улыбался и кивал головой. Он был щупл и от него до омерзения плохо пахло. Но этот смех…

Если бы первосвященника кто-то спросил, почему этот смех привел его в трепет, то ничего внятного в ответ не услышал бы.

Просто этот негромкий звук заполз Каиафе под кожу, вонзился в плоть и достиг хребта — по спине поползли ледяные жуки, и первосвященник внезапно поежился. Со стороны это выглядело достаточно естественно — холод весенней ночи сочился в зал через окна, но передернуло Каиафу не от зябкого сквозняка. Однако, он поманил одного из слуг и приказал ему разжечь очаг, что было мгновенно исполнено.

Языки пламени осветили зал и, казалось, небо на горизонте.