Сердце Проклятого

— Виновен ли мой брат? Да ты с ума сошел, первосвященник! Конечно же — нет! Он — Царь Иудейский! Он главенствует над всеми четверовластниками, он соберет страну под длань свою! В чем он провинился в Галилее? Разве только тем, что не пришел ко мне и не сказал, что он плоть от плоти и кровь от крови Давидовой… Не мне он соперник, Каиафа… Он — царь надо мной! Как я могу судить царя? Скажи Пилату — он соперник одному Цезарю! Пусть Цезарь Тиберий признает его или судит, если на то его воля! Только Рим решит судьбу Царя Иудеи, а не братья его!

Улыбка сошла с лица первосвященника.

Тетрарх продолжал игру, начатую прокуратором, давал волю своей неприязни к семье Ханнана, ко всем жрецам Храма, ко всему саддукейскому сословию. Он играл с Иешуа, как кот играет с пойманной мышью, не забывая бить когтистой лапой и самого Каиафу! Да будь он проклят!

Первосвященник снова натянул на лицо улыбку, хоть далось это ему нелегко.

— Передам прокуратору слово в слово, тетрарх.

Я думаю, он будет рад вашему единомыслию.

Слуги внесли одежду — великолепную белую мантию с окантовкой, настоящую царскую одежду, и расшитый цветной ниткой широкий кушак.

— Оденьте его! — приказал Антипа тоном, не терпящим возражений.

Во дворце хорошо знали, как опасен тетрарх в таком настроении, и указание выполнили незамедлительно. Когда слуги сорвали с арестованного разорванный и грязный после ночной возни кетонет, книжники, ворча недовольно, отвернулись.

В этот момент оба — и Ирод Антипа, и Каиафа, смотрели на унижение га-Ноцри с одинаково довольным выражением лица. Иешуа не сопротивлялся, давая слугам делать дело, и вскоре уже стоял перед тетрархом в новом облачении.

— А тебе идет, — сообщил Антипа, оглядывая свою жертву с головы до ног. — Жаль, нет свободного венца, но ничего… У Пилата тебе что-нибудь придумают! Все-таки — царь… По всему видно, по гордости, по осанке! Не бродяга без роду и племени, не дешевый проповедник — кумир рыбаков, крестьян и прочего отребья… Властитель из рода Давидова! Дай обниму тебя еще раз!

Он снова прижал Иешуа к груди.

— Если останешься жив, брат мой, и тебя занесет в Тивериаду — обязательно навести меня! Не представляешь, как я буду рад! И Иродиада! И дочь ее, Саломея, тоже! Девочка бесподобно танцует, я попрошу ее сплясать для тебя! Уверен, она не откажет! Ну…

Он посмотрел в застывшее лицо га-Ноцри.