Сердце Проклятого

Рынки Эфеса, разноцветные, с неистребимым запахом гниющих овощных очисток и рыбьих потрохов, ломились от изобилия. Над освежеванными тушами в мясных рядах роились мухи и удивительно крупные длиннотелые осы, и мясники, в основном бородатые греки и сирийцы, заворачивали мясо в белые холстины, тут же пропитывающиеся кровью. Были на рынках и еврейские ряды, тут покупали птицу и зелень. Возле клеток с курами и голубями сидел веселый резник-шойхет и покрикивал на балующихся детишек. Гоготали в загоне большие белые гуси, и запах птичьего помета, свежей крови и острого козьего сыра мешался с густым ароматом сухих трав…

Набережная и таверны на ней могли сравниться с Вавилоном — городом, где Яхве впервые разделил людские языки.

Порт выплевывал на берег сотни моряков, рожденных в разных землях и странах, разноцветных, лысых и заросших волосами по самые глаза, маленьких, рослых, худых, покрытых шрамами и цветными рисунками по коже. Голоса их звучали громко, непривычно. Они пили вино, ели много и жадно и так же жадно совокуплялись с продажными женщинами — порнами, иногда даже не давая себе труд найти укромный уголок. Возле лупанариев постоянно клубилась полупьяная толпа, напоминая мух и ос, вьющихся возле ободранных мясных туш на Верхнем рынке. И были в ней не только моряки, но и вполне оседлые жители славного полиса, охочие до женской ласки — как ремесленники, так и богатеи. Рассказывали, что из одной библиотеки в лупанарий прорыт подземный ход, чтобы ученые мужи, чьи жены подозрительны и ревнивы, могли провести время за книгами с толком для себя. И это было похоже на правду.

Несмотря на многолюдье и вольные нравы, властям удавалось поддерживать в городе относительный порядок. Конечно же, одной городской стражи и ополчения для этого было недостаточно, и Иегуда наметанным глазом определил шныряющих по улицам соглядатаев, здешних сотрудников тайной полиции, следивших за сомнительными личностями и настроениями в полисе: так было заведено во всех римских провинциях, и Эфес не был исключением.

Он проводил в поисках весь световой день, возвращаясь в гостиный дом в темноте, когда на веранде накрывали столы и постояльцы принимались за ужин. Лицо его примелькалось, люди, живущие в комнатах по соседству, все время менялись, только он один постоянно занимал свой стол в углу веранды, в тени, и, попивая прошлогоднее вино, ловил обрывки долетающих до него разговоров. Пока что все было напрасно.