Сердце Проклятого

Колокола, звенящие в голове, стали громче, он успел увидеть бегущих к нему Арин и Марину, а потом понял, что пора отдохнуть, и закрыл глаза, успев удивиться наступившей тишине.

Судно замерло на якорях посреди бушующего моря, раскачиваясь, словно пустая колыбель. Иегуда упал у самого борта, подставляя горящее от перенапряжения лицо ветру и соленым брызгам. Грудь тяжело вздымалась, удары сердца раздавались в ушах стуком огромных военных барабанов. Суеты на палубе не было. Люди лежали вповалку, жались друг к другу и мачте, силясь сохранить тепло, но ветер со свистом проносился над кораблем и забирал последние силы и надежды.

Голос прибоя звучал все явственнее, скорее всего, берег был в трех тысячах футов или еще ближе, только ночью это не имело никакого значения. С таким же успехом вода могла биться о скалы и десяти тысячах футов от них, и в тысяче — ни добраться вплавь, ни подвести корабль ближе к земле не представлялось возможным.

Иегуда посмотрел на лодку, закрепленную у мачты, ближе к носовой части, и увидел рядом с ней кормчего, нескольких матросов, центуриона Юлия и его четверых солдат да Шаула га-Тарси.

Кормчий что-то с жаром доказывал центуриону. Иегуда заставил себя встать и, держась за остатки деревянного ограждения, подобрался поближе. Стоявший рядом с Юлием га-Тарси мазнул по Иегуде взглядом (на этот раз почудилось, что в глазах Шаула мелькнула тень узнавания) и снова повернулся к шкиперу: разговор занимал его куда больше, чем подошедший ближе пассажир.

— Мы должны переставить якоря! — с жаром говорил кормчий. — Канаты нужно натянуть, чтобы судно меньше трепало…

— Натяните воротами, — центурион отвечал насупившись, склонив массивную короткостриженую голову. Создавалось впечатление, что он готовится боднуть собеседника. — Если сил не хватает, мои солдаты помогут…

— Якоря в шторм так не переставляют, — возразил шкипер, пожилой грек, низкорослый, седой, кудрявый, как юноша.

Глаза у грека — маленькие, черные — бегали жучками, казалось, он не может долго смотреть в одну точку. Рот у него был пухлый, брезгливый, и губы постоянно кривились, словно кормчий только что укусил лимон. — Если мы поднимем хотя бы один, то потеряем все остальные. Ты что, не видишь, как нас болтает? А если подойдем лодкой, то оттащим его в сторону!

Он ткнул коротким кривым пальцем куда-то в темноту, в сторону рева прибоя.