Севастопольский блиц

По счастью, мои императорские апартаменты располагались, по корабельным меркам, совсем недалеко от рабочего ангара, и Клим Сервий и его дройды уже успели полностью привести их в порядок, создав интерьеры, близкие к тем, к которым мы привыкли в начале двадцать первого века. Еще одна удача – «Неумолимый» уже не был столь пустым, как в прежние времена. На его гипнопедическом оборудовании обучались несколько потоков курсантов, точнее, курсанток – в основном пилоты истребителей и челноков. Поэтому две юные бойцовые лилитки, совсем еще девочки, но уже дылдочки ростом под метр восемьдесят, отозвались на мой мысленный зов, вывернув из бокового коридора.

Взяв Алексея Федоровича под белы руки, они повели его нежно, как родимого папочку.

Едва мы оказались внутри моих апартаментов и граф Орлов был усажен в кресло, я отпустил своих добровольных помощниц. И тут же – «хлоп!» – прямо посреди того, что изображало тут гостиную, объявилась Лилия собственной персоной. Вовремя, кстати.

Правда, при этом возник вопрос: как она смогла переместиться, игнорируя защитное поле.

– Ерунда, папочка, – отмахнулась маленькая егоза, прочитав мои мысли, – просто «Неумолимый» в связи с чрезвычайными обстоятельствами открыл мне доступ через свою защиту. У них сейчас великий праздник сабантуй, да и у меня основания были вполне серьезные. Как-никак плохо твоему дорогому гостю. Но хватит болтать, дай мне посмотреть больного…

Склонившись над полулежащим в кресле графом, Лилия расстегнула на нем сюртук и камзол, потом положила руки на область сердца (я подумал, что раздевать больного догола сейчас было бы для нее крайне неудобно и несвоевременно), а после этого обошла кресло с другой стороны и принялась массировать своему пациенту виски.

– А теперь, Серегин, – скомандовала она, – скорей набулькай-ка ему грамм пятьдесят своего лучшего противошокового. И поторопись – он скоро придет в себя.

Ну что же, я пошел к бару и набулькал в коньячный стакан грамм пятьдесят хорошего коньяка.

Тут у меня прямо в бар вмонтированы несколько десятилитровых дубовых бочонков. В одном – предок нашего Курвуазье из 1812 года, подарок Наполеона Бонапарта, в другом – его ровесник, представляющий фирму Хеннеси, и насколько напитков погрубее из мира Смуты, ибо в начале семнадцатого века искусство производства коньяков только начало развиваться. Если вы думаете, что я увлекаюсь этим делом, то это совсем не так.