Север и Юг

Несмотря на простой и понятный долг дочерней преданности, сердце наполнилось тревогой и печалью.

В этот светлый апрельский вечер мистер Хейл думал о дочери так же упорно и странно, как та — о нем. Он успел устать и от общения со старыми друзьями, и от прогулок по знакомым улицам. Выяснилось, что кризис мировоззрения почти не повлиял на восприятие оксфордских мудрецов: хоть некоторые из них и пережили шок и негодование по поводу отступничества Хейла, одного взгляда на лицо дорогого сердцу приятеля оказалось достаточно, чтобы забыть о теоретических разногласиях, а если и вспоминать, то лишь изредка и ненадолго.

Круг общения мистера Хейла никогда не отличался широтой: он всегда держался несколько особняком, — но и те немногие, кто в юности сумел понять глубину помыслов и тонкость чувств, скрывавшихся под мантией молчания и нерешительности, приняли его в свои сердца с добротой и готовностью защищать почти так же, как защищали бы близкого человека. Возрождение забытой за долгие годы доброты, да еще после столь важных перемен, подействовало на Ричарда Хейла сильнее любого, даже самого грубого порицания.

— Боюсь, мы перестарались, — заметил мистер Белл. — Теперь вы страдаете от слишком долгого вдыхания милтонского воздуха.

— Я устал, — признался мистер Хейл. — Но дело не в воздухе Милтона. Мне пятьдесят пять лет, и этот факт сам по себе объясняет потерю сил.

— Глупости! Мне уже исполнилось шестьдесят, однако ни физические, ни умственные силы до сих пор не иссякли! Даже не говорите! Пятьдесят пять! Да вы еще совсем молодой человек! Мальчишка!

Мистер Хейл грустно покачал головой:

— Если бы не последние годы!.

.

Немного помолчав, он выпрямился в удобном мягком кресле и заговорил с трепетной искренностью:

— Белл! Только не думайте, что если бы я смог предугадать все последствия отречения и отказа от места в Хелстоне, а также предвидеть страдания несчастной жены, то не посмел бы заявить, что больше не разделяю веры той церкви, которой служу.

Нет, теперь я понимаю, что, даже зная о предстоящих жестоких испытаниях, вызванных болезнью и смертью моей дорогой Марии, все равно поступил бы так же и открыто покинул пост. Во всем, что касается семьи, можно было бы действовать осмотрительнее и умнее, но не думаю, что Бог наградил меня чрезмерной стойкостью духа и мудростью.