Шанс для злодейки

Не лучший вид, но я люблю его и смахиваю неприглядные детали, как сор, пытаюсь разглядеть за ними то солнце, за которым последовала почти год назад. Не так часто его доводилось видеть: то командировки и завалы на работе, то больная мама, с неприятным характером, из-за которого он до сих пор нас не познакомил, да ещё тесный круг друзей, в который не принято приводить женщин. Иногда я обижалась до соплей, как вчера, когда оказалось, что мне нет места на празднике. Но всё равно прощала. Ради сонных объятий по утрам, поездок далеко за город и тех слов, что он говорил, когда был в настроении.

«Мы могли бы стать идеальной семьёй, — говорил он, проникновенно смотря в самую душу, и я замирала в сладостном ожидании. — Детей бы завели». Пусть не сегодня, но однажды он созреет. Он ведь так любит меня, хоть и жалуется частенько, что мой характер невыносим.

Но сейчас лакированная картинка счастливого будущего идёт трещинами.

Он не должен злиться, но делает это. Глаза налились кровью ещё больше, зубы сцеплены. Он отворачивается, как будто я совершила нечто такое, отчего ему противно на меня смотреть.

— Какой срок? — цедит он, вытряхивая сигарету из пачки.

Я сперва морщусь от понимания, что придётся дышать противным дымом, и только потом осознаю вопрос.

— Тринадцать недель.

С бумажным стуком на пол падает несколько сигарет, чиркает зажигалка. Он делает затяжку, и вся поза его — готовность отразить нападение. Набыченный, с поднятыми плечами. Не так я всё представляла. Растерянность и разочарование горьким ядом проникает в меня вместе с запахом дыма.

В горле першит. Я наливаю воды из-под крана, только чтобы не стоять столбом.

— Дам денег, сходишь сегодня, — бросает он мне в спину.

Слова застревают в ней, вспарывают кожу, доходя до самого сердца. Меня как будто прижгли раскалённым прутом. Чашка падает в раковину, перекатывается на круглом боку.

— Что? — Я ещё надеюсь, что ослышалась.

— Что? — передразнивает он, кривляясь. — Руки в ноги, говорю, и бегом. Писец, подарочек, я на траты не рассчитывал вообще-то.

— Тринадцать недель, — повторяю я, хотя хочу сказать совершенно другое.

Я хочу биться в истерике, потому что всё идёт не так, как должно, чудовищная неправильность, в которую я не могу верить. А вместо этого едва блею, обмирая внутри. Та часть меня, в которой уже проснулось материнство, где-то за гранью рассудка боится, что всё это видит и слышит ребёнок. — Аборт до двенадцати делают.

Его лицо, которое уже расслабилось, обращается в камень.