А потом понял — хуйня случается. И вот уже меня кроет от того, как она смотрит, как не боится, как говорит мне «нет» — четко, с вызовом. Потому что до нее «нет» не говорил никто. Потому что до нее я в принципе не спрашивал и отфутболивал женщин еще на подлете. Не хотелось, не вставляло. Деньги и власть дрючили мое сердце намного приятнее. Отношения — ок, «я тебя люблю, пошли дальше» — нахуй. Выключаю это, и иду дальше.
А ее выключить так и не смог. Заигрался. Переиграл сам себя.
В башку лезет та ночь в больнице. Как лечу в реанимацию как дурной — через все светофоры, с такой дырой в груди, что через нее сквозняк.
Как останавливаюсь на бегу, врезаюсь в слова Шутова как в бетон: «Лори, или ты ко мне — или я за тобой…». Как понимаю, что невозможно потерять чужую женщину, но я, долбоёб, каким-то образом смог.
Я не рефлексирую. Не из тех, кто пиздострадает с гитарой под дождем. Я просто знаю, что все, что мог — я дал. Без соплей, без истерик. Уйти, если тебя не выбирают — не слабость. Это контроль. А у меня с этим теперь полный порядок.
Просто… семь месяцев без «глаза в глаза» — это хуево.
Потому что я позволяю ей до сих пор болеть во мне. Потому что могу отпустить, но не хочу.
Говорят, что первая любовь — особенная. Ее типа помнишь до старости. Моя случилась в тридцать шесть, а ощущается как будто пройдет сквозь мою жизнь кометой — от рождения до гроба.
Стаська ёрзает, крутится, пытаясь прижаться сильнее. Я обхватываю ее руками, грею, лыблюсь как придурок, когда дочка смешно шевелит кончиком носа, закидывает на меня руку.
Очень по-собственнически."
"Барби во сне делала так же. Когда я выбирался из постели, а потом снова возвращался — тут же жалась, как будто ей было очень холодно. И тогда она точно была кем-то другим. Девочкой, запивающей мясо шампанским. Огрызающейся: «А тебе не все равно?» как будто я мудачье какое-то, ей-богу. Мне интерес этот ребус — нужно признаться. Мне здесь так «вкусно» пахнет проёбом — моим или ее, пока не понимаю.
Дождавшись, пока дочка уснет покрепче, потихоньку встаю, подкладываю вместо себя игрушку, укрываю одеялом.
Выхожу.
Делаю пару поздних звонков, решаю еще один вопрос с проклятыми отелями.
Гельдман слился, что заметно ускорило процесс и убрало вообще все непонятки. В десятых числах февраля полечу подписывать очередной успешный успех.
Курю я редко, это вот прямо по «особенным» случаям, когда тупо надо.
Сегодня почему-то такой.
Выхожу на крыльцо, пофиг, что январь — в домашних штанах, футболке.
