В комнате пахнет кофе, но пить его уже невозможно. Горький до одури, как будто вместо воды добавили спирт. Один из юристов шепчет в ухо, что голландская сторона готова уступить, если мы откажемся от пени за просрочку. Я беру планшет, пролистываю документ. Переписываю абзац. Протягиваю обратно.
— Вот. Или так — или сделка рассыпается. Я пообещал своей четырехлетней дочери прочитать сегодня сказку на ночь — а я не нарушаю свои обещания.
Намек на то, что я собираюсь свалить и оставить их без своих ста миллионов действует магически.
Через час мы жмем руки, и я отхожу в сторону, снимая пиджак и наконец позволяя себе сесть на подоконник.
Черт, как же я вымотан.
На экране — по-прежнему ничего.
Разблокирую телефон, открываю диалог. Последнее сообщение — мое.
Она не ответила.
Наверное, я заслужил."
"Да, я мог бы написать раньше. Ответить быстрее. Я мог бы не выглядеть как ублюдок, которому на нее наплевать. Но когда одновременно тянешь на себе контракт, команду, сроки, суммы, точки на карте и мой «золотой транзитный проект», в голове не остается места для того, чтобы чувствовать.
Но я скучаю по ней.
Не как идиот с букетом. Не как по воспоминаниям о теле. А как по чему-то… живому и дикому. Выворачивающему меня наизнанку. Даже если я не сразу понимаю, что именно меня бесит — ее молчание или понимание, что именно оно меня и бесит.
Я печатаю: «Ты обиделась? Я правда не хотел, чтобы ты это так восприняла. У меня здесь ад, Крис. Но сегодня все закрылось, прилетаю в семь, но вечер обещал дочери.
Хочешь — давай куда-нибудь сходим завтра. Выбирай куда»
Отправляю.
И убираю телефон.
Взлет по графику — мягкий, как по маслу. Я откидываюсь в кресле, срываю галстук и впервые за сутки позволяю себе закрыть глаза.
В салоне тихо. Только легкий гул турбин, и голос бортпроводницы, спрашивающей, принести ли кофе. Я отказываюсь. Мне не нужно больше кофе. Мне нужно сорок минут тишины. И, возможно, сон — хотя бы по верхам, чтобы не ощущать собственного тела.
Пытаюсь не думать.
О сделке — больше не нужно, она закрыта. О планах на следующую неделю — рано. О Барби… тоже не нужно, но она все равно возникает. Вскользь. Как остаточное послевкусие — капризное и злое, застрявшее ко мне своим молчанием даже сильнее, чем теми пошлыми фотографиями, которыми она так любит меня дразнить.
Мне все-таки удается задремать и проснуться за полчаса до посадки. Умываюсь, переодеваюсь. Собран, спокоен, по-деловому холоден. Крис не писала. Уже почти сутки.
