Шоколадное пугало

Чем я заболела? Температуры нет, кашель, насморк отсутствуют, голос не хриплый, аппетит на месте, даже слишком на месте, и до недавнего времени у меня было нормальное настроение.

Дверь туалета приоткрылась, послышался голос Ильи, нашего патологоанатома.

– Тань, что у вас стряслось? Вера в морг в истерике позвонила, кричала: «Жаба, жаба! У Тани жаба!» У тебя с сердцем плохо?

– И при чем тут жаба? – вздохнула я, закручивая кран.

– Грудная жаба, так в девятнадцатом веке называли стенокардию, – объяснил Аверьянов, – Вера помнит…

– Непременно расскажу Трофимовой, что, по твоему мнению, она жила еще во времена Пушкина, – хихикнула я.

– Я совсем не это имел в виду.

Я повернулась к нему лицом. Патологоанатом икнул:

Ко мне вернулось хорошее настроение. Подумаешь, позеленела! Иван любит меня независимо от цвета моей кожи, да и не заметит он, что я слегка видоизменилась. И Рине все равно, как я выгляжу, и Мози с Роки, и Альберту Кузьмичу тоже.

– Что за фигня с тобой? – завопил Илья.

Я кокетливо стрельнула глазами:

– Кто у нас чудо-доктор? Хотелось бы услышать ответ на данный вопрос от тебя! Когда морда лица становится, как у зрелой лягушонки?

– Ты человек, – пробормотал Илья, – особь женского пола. У живых зеленоватый оттенок кожи возникает при поражении пищеварительной или респираторной системы, при опухоли. Еще возможен цирроз печени, желчекаменная болезнь. Трупная зелень…

– Пока, как ты верно заметил, я жива, – остановила я Илью.

– Идиотский вопрос. Нет таблеток от всех болезней. И как я тебе диагноз на основании только визуального осмотра поставлю? Необходимы анализы крови, аутопсия…

– Вскрытие мне определенно не нравится. Есть предложение получше, – сказала я, – ты меня сейчас поцелуешь в щеку, и я превращусь в принцессу.

Илья попятился в коридор.

– По-твоему, я Иван-дурак? Ну, спасибо. Кстати, постмортальное исследование наиболее результативно, если мортально не установлен диагноз.

Из-за спины патологоанатома высунулась Вера:

– Тань, твой телефон звонит без остановки. На!

Я взяла трубку и услышала всхлипывания.

У меня вмиг похолодела спина, а уши, наоборот, охватило жаром.

– Мози! Мозес! Мой мальчик!

Я оперлась о рукомойник.

– Мы в клинике! Врач! О! О! О! Он…

– Вера, тащи мою сумку, – закричала я, – скажи Коробкову, что Мози плохо. Я еду в лечебницу.

Трофимова молнией метнулась в коридор.