Шолохов. Незаконный

Иное дело сейчас: «Мы избавились от шпионов, фашистских разведчиков, врагов всех мастей и расцветок, но вся эта мразь, все они по существу были не людьми, не писателями в подлинном смысле этого слова. Это были, попросту, паразиты, присосавшиеся к живому, полнокровному организму советской литературы. Ясно, что, очистившись, наша писательская среда только выиграла от этого».

Верил ли Шолохов в то, что говорил о собратьях по ремеслу на съезде?

Ответим коротко и прямо: нет.

Зато верил в другое.

В шолоховском выступлении – в ответ на сталинское предсказание неизбежной и страшной схватки – впервые появляется милитаристская, вполне идущая ему, нота: «Мы, писатели, надеясь в будущем по количеству и качеству продукции обогнать кое-какие отрасли промышленности, никак не собираемся обгонять одну отрасль – оборонную промышленность, во-первых, её все равно не обгонишь, а во-вторых, это такая хорошая и жизненно-необходимая отрасль, что её просто как-то неудобно обгонять.

Советские писатели, надо прямо сказать, не принадлежат к сентиментальной породе западноевропейских пацифистов… Если враг нападёт на нашу страну, мы, советские писатели, по зову партии и правительства, отложим перо и возьмём в руки другое оружие, чтобы в залпе стрелкового корпуса, о котором говорил товарищ Ворошилов, летел и разил врага и наш свинец, тяжёлый и горячий…»

Здесь Шолохов, с высоты своего положения, в первый и последний раз позволил себе весёлую издёвку над теми, кто когда-то запустил слухи о плагиате и рукописи, обнаруженной в полевой сумке убитого белогвардейца:

«В частях Красной армии, под её овеянными славой красными знамёнами будем бить врага так, как никто никогда его не бивал и, смею вас уверить, дорогие делегаты съезда, что полевых сумок бросать не будем – нам этот японский обычай не к лицу (Аплодисменты).

Подоплёку сказанного Шолоховым во всём огромном зале поняли разве что Фадеев и Сталин. Большинство делегатов были уверены, что он имеет в виду приграничные провокации на Халхин-Голе. Он, конечно же, и про Халхин-Гол говорил – но не лишил себя удовольствия передать привет своим многочисленным недоброжелателям, в том числе Феоктисту Березовскому, которого было уже не разглядеть: в начале 1930-х он бросил писать и практически не упоминался в советской прессе.