Шолохов. Незаконный

Притом что Шолохов звал своего товарища «Юрбор» – производное от Юрия Борисовича – и на «ты».

Спрашивали: «Юр, а чего ты к нему на “вы” по-прежнему, ведь сколько лет его редактируешь?» Тот отмахивался: «Если я знаком с Толстым, мне Лёвой его звать? А если с Шекспиром – Вилли?» Распространялось это правило, впрочем, не на всех, с кем он работал. Лукин редактировал Фадеева, Ильфа и Петрова, Валентина Катаева, но с ними был на «ты».

Шолохова, с одной стороны, все знали как отзывчивого, улыбчивого, а порой и застенчивого человека, – но вот парадокс: одновременно его знали как строгого, упрямого, принципиального донца, – который если что решил, не сдвинешь.

Ничего в этом мире не утаишь, и помимо подлых слухов о Шолохове – а кому могло нравится это его вознесение и утверждение в качестве первого литератора страны? – ходили и другие. О том, что, если ему надо, он тут же звонит Поскрёбышеву. Что Сталин принимает его по первому запросу. Что на Верхнем Дону идёт зверская борьба между писателем и местными высокими партийцами, которые исчезают один за другим, а Шолохов остаётся на месте.

Эти два Шолохова как бы сосуществовали, и любое руководство – писательское, издательское, партийное – знало: к этому человеку требуется особый подход. С него просто так не спросишь.

Приехав, Лукин в очередной раз вкусил вёшенского гостеприимства, включавшего традиционные шолоховские розыгрыши и шутки. Помимо звучного имени Юрбор Лукин в этот раз получил должность «завкипа» – заведующего кипятком.

Часть вычитанных глав Шолохов ему передал, но финала романа гость так и не дождался.

– Михаил Александрович, вы понимаете, я не могу уехать, не узнав, чем же всё это кончается!

И вдруг первый Шолохов преобразился.

– Вот ты у меня пожил здесь две недели, – сказал строго. – И я тебя ни разу не видел в нижнем белье. И ты меня вроде бы тоже. Почему же ты хочешь, чтобы я щеголял перед всеми в таком виде?

Многие страницы Шолохов переписывал десять и более раз. Лукин видел эти черновики – где на листке ни одного живого места.

Так и не завершив книгу в 1939 году, Шолохов перенёс работу в 1940-й. Ещё один зимний месяц доделывал её. Получилось 14 лет труда.

Завершил – и сам поехал в Москву.

29 января 1940 года Шолохов написал письмо.

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

Привёз конец “Тихого Дона” и очень хотел бы поговорить с Вами о книге.

Если сочтёте возможным, – пожалуйста, примите меня».

Он так и не сделал Мелехова большевиком.