Штрафники

 – Костя залпом осушил свой бокал. Лицо майора по-прежнему оставалось непроницаемым, но когда он вновь заговорил – в голосе у него звенела такая щемящая тоска, что мне сделалось не по себе. – Знаешь, брат, с тех пор я испытал целую гамму чувств: ненависть, отвращение (и к ней, и ко всем молдаванам, вместе взятым), жалость к своей растоптанной, облеванной любви. Горечь, обиду, жажду отомстить и так далее. Но теперь… после моих снов… осталась только жалость. Острая жалость к погибшей душе, обреченной на ужасные, вечные муки! Я бы искренне хотел ей помочь, но не знаю как! Она же упорно не желает каяться.

Или… не желала, если сон вещий…

– Даст Бог, еще одумается. Бывают же чудеса на свете, – неуверенно предположил я. – А сон… Гм! Возможно, он не зеркальное отражение существующей реальности, а предостережение. Один из двух вариантов развития событий. Кстати, как у любого из нас! Один путь к дьяволу, в ад. Другой – к Господу… Если так, если это предостережение, то, надеюсь, и Алле приснится ее будущее… Она ужаснется, опомнится, раскается…

– И я надеюсь, – эхом отозвался Сибирцев.

 – Хотя… Достаточно! – вдруг затвердел глазами мой друг. – На все воля Божья! Как Он решит, так и будет. А мы… Помнишь, как ты высказался в июле прошлого года? «Хватит сантиментов! Мы офицеры Государственной безопасности. А посему давай-ка займемся нашими прямыми обязанностями» (см. «Поступь зверя»). Ну, Дима, припоминаешь?

– Припоминаю, – вздохнул я. – Давай займемся, но чем именно в данный момент?

– Пока не поступил сигнал об окончании уборки, предлагаю обсудить нюансы нашей с тобой завтрашней… вернее, сегодняшней, – поправился майор, взглянув на часы, – работы с фигурантами, начиная с самого утра…

Тут Сибирцев принялся излагать давно согласованный и прекрасно известный нам обоим до мельчайших подробностей план дальнейших действий.

Я терпеливо слушал, согласно кивал и даже вставлял «ценные» замечания, поскольку видел – моему другу просто хочется отвлечься от терзающей его душевной боли. Вместе с тем я понимал – вряд ли поможет! Он же прекрасно осознает всю надуманность своей «деловой активности», ее абсолютную бесполезность. Мыслями находится рядом с заблудшей, гибнущей женой и с минуты на минуту вновь сорвется. Так оно и произошло. Костя вдруг замолчал, отошел к окну и прижался лицом к прохладному стеклу.

– Извини, брат, худо мне, – тихо молвил он.

Я с жалостью посмотрел на его мускулистую спину, на мощные, поникшие плечи, на сильно поседевшую за последний год голову.