Шут и слово короля

Может, она и в ратуше Сарталя записала ее рождение, я ей советовала. Но для этого свидетели нужны, и пошлину заплатить в пять ленов, так что не знаю. Но можно выяснить.

— Я и в Храм зайду, — сказал Эдин. — Вдруг Тайна не только для маркграфа, и священник расскажет что-нибудь?

— Конечно, зайди, — согласилась повариха. — Может, и имя сестры узнаешь.

— Я его уже знаю, — признался Эдин тихо. — Я видел ее на портрете. Точь в точь она.

— Вот как! — встрепенулась тетушка Сина и пристально посмотрела на Эдина.

Больше она ничего не спросила, только погладила Эдина по голове и сказала:

А тому было на редкость легко и хорошо. Надо же — сестра! Родная дочь его матери. Он бы отцу, неизвестному человеку, который не пожелал его знать четырнадцать лет назад, так не обрадовался. Получается, он теперь не один на этом свете, и она больше не одна, потому что они брат и сестра.

Хотя, конечно, он все разузнает точно. Теперь так вот, с ходу, ни во что верить не будет.

И все равно, он не сомневался.

Он уснул, и ему даже снились хорошие сны.

А вот когда проснулся… все было похоже на плохой сон. Резкий свет фонаря, вонючая тряпка, прижатая к лицу, чьи-то голоса, сильные грубые руки, из которых он попытался вырваться, боль и темное, глухое забытье.

Болела голова, дышать получалось с трудом, челюсти не двигались — мешало что-то жесткое и грубое, руки и ноги ныли и не шевелились. А мир вокруг качался и трясся. Все еще — сон?..

Он застонал, в тело воткнулась боль, и опять пришло забытье, которое показалось почти блаженством.

Потом он проснулся окончательно. Под ним был дощатый пол, который мерно качался. И слева тоже был… нет, не пол. А наверху — небо с облаками.

Эдин переместил взгляд чуть в сторону и увидел деревянный столб с поперечными перекладинами, на котором, как живот толстяка, вздувались грязно-серые латаные полотнища.

Эдин все еще ничего не понимал и готов был списать странное видение на продолжение сна. Хотя, во сне ли, нет ли, он сообразил, что это корабль, парусник. Он давно мечтал прокатиться на паруснике, ни разу еще не доводилось. Но смутное внутреннее чутье подсказывало, что сон этот не обещал быть радостным.

Даже хуже — он не был сном.