Меня покачнуло, мир сузился до самого пугающего зрелища в моей жизни, и я словно бы со стороны услышала свой всхрапнувший вздох. Прозвучало немедленно:
— Выведи.
Краткий взмах кисти, адресующей приказ в сторону белого Гены, широко открытыми глазами глядящего на убитых.
Вывел. Во двор, под почти черное от туч небо, снова начавшее орошать землю мелкими холодными каплями. Рухнула на скамейку у мраморного крыльца. Он остался рядом. Неверными пальцами выудил пачку сигарет из кармана брюк.
— Можно? — сдавленно, тихо, просительно, глядя на пачку, убираемую в карман.
Он протянул сигареты и зажигалку.
Прикурила Мальборо. Зарыдав. Сбито, задавленно, потому что не повело от никотина и не отравило дымом, не сбило картину перед глазами. Изнутри накрывал хаос, по животному неконтролируемый ужас, ломающий нейронные связи в голове, заставляющий мозг коротить от увиденного беспрецедентного, бесчеловечного, даже не звериного, какого-то запредельного кошмара.
В обонянии словно запутался запах смерти. Запах неземной жестокости.
"
"Свежая кровь отдаут металлом. Теперь я знала еще и то, что свернувшаяся смердит тошнотворной, пропавшей сладостью в сплетении с удушающим, разбивающим сознание запахом разложения. Оно скользит сквозь поры кожи, вливается в кровь, пробирается в сознание и там отпечатывается навсегда. Отпечатывается и отпечатывает. Виденье того, что уже не забыть никогда. Это след засвидетельственного при жизни ада и сознание рисовало его предысторию. От этого не отречься, не скрыться, не избавиться и я задушено взвыла, когда в закоротившем мозгу вырисовывалось то, как резали глотку, как запихивали туда банкноты.
Как человек уходил в преагонию, бился в агонии, захлебывался и умирал, чтобы утром я увидела это… Кем надо быть?.. Что надо…Как…
Это долбило изнутри кошмаром, накрывало ужасом, лишало всякой возможности соображать.
Глубокая затяжка до кашлевого рефлекса, но снова не убило.
И не убьет, — внезапно поняла я. Это останется навсегда, даже если я прямо сейчас накачаюсь литрами водки.
Не исчезнет, не станет тусклее, не сотрется ни на штрих из памяти, потому что оно вбуравилось, высекло свои очертания в сжавшейся от кошмара душе. Такое не забывается, оно остается навсегда и прорывается в память, путая смрадом мысли и размывает понимание себя в мире, где такое возможно.
Я докурила, а он вышел из дома. Почти все сопровождение к машинам, остались с ним двое и Гена.
У него в руке был телефон Артема. Он прикурил и я едва не заскулила.
