А доза ужаса сейчас и без того была за гранью моей выносливости.
— Нет. — Ответила на заданный вопрос. — Я клянусь, что не имею отношения к вашим деньгам и яне знаю, куда Артем их дел.
— Ген? — Дима позвал Гену, тут же отозвавшегося:
— Не врет. — Я подняла на него взгляд и он негромко серьезно произнес, — психолог и физиогномист. Так что советую даже не пытаться выворачиваться, я все равно пойму, когда ты солжешь.
— Лишнее.
Одно слово, простое и краткое. Одно слово снова бархатом, изумительно маскирующие полное равнодушие, но Гене как будто по хребту кувалдой ударили.
Он знал. Он давно знал, что голосовой аппарат даровавший Адриану восхитительную роскошь голоса, очень обманчив. Он и миллиардной доли не отражает того, что чувствует его обладатель. Точнее чего не чувствует. Вообще ничего не чувствует. И это знали мы все. Гена развернулся к Адриану и заговорил быстро, с тенью оправдательных ноток:"
"— Вчера она дуру изображала, боялась, конечно, но два раза прокололась с реакциями и я понял, что она определенно что-то знает.
Подумал, что тут семейная ОПГ и взял ее с собой, чтобы Гартман извилинами лучше шевелил, зная, что у нас в руках его подельница.
Адриан кивнул, не поворачивая к нему головы. Все так же глядя на меня. И я сцепила зубы, потому что чувствовала боль, физическую боль от его взгляда. Сквозь темные стекла с дождевыми каплями.
— Что ты знаешь? — Раздраженно спросил Дима.
— Я знала, что он занимается чисткой чужих денег через три левые фирмы, специально для этого созданные, и что с этого очень мало имеет, но отказаться ему нельзя.
— Смотрела на Гену, хотя отвечала Адриану, я видела, что его глаза совсем не маньячные. Так смотрит человек, который знает наперед, что ты сейчас скажешь, отталкиваясь от вывода молниеносных исследований того, что ты уже сказал и насколько оно достоверно в соответствии с мимикой, позой тела, интонаций, эмоций, типа мышления и реакций, психофона, характера, ситуации.
Врать ему было действительно бессмысленно. — Батя Артема иногда, когда проблески в наркозапоях были, любил приходить к нам домой, бахаться перед ним на колени и рыдать, что такую ношу на сына повесил. Потом Артем давал ему бабла, слезы наркомана быстро высыхали и он уходил. В деятельность Артема я не лезла, да и батины истеричные вопли меня напрягали, точнее их пафосно-экзистенциальное содержание. Ну его на хуй, думала я, и ни о чем не спрашивала.
