Синий мопс счастья

– Не очень, – признался загнанный в угол папа.

– А поэзию? – закатил пронырливые, противные глазки редактор.

Отец покосился на багровую от злости мать и решил потрафить жене:

– Поэзию? Хм! Да, да! Очень! В смысле люблю.

– Кого больше всех? – не успокоился Михаил Алексеевич.

Папа растерялся.

– Ну, Ахматову читали? – поехал на него танком литературный деятель.

– Нет.

– Цветаеву?

– Нет.

– Мандельштама?

– Нет.

– Брюсова?

– Нет.

По мере этого допроса мама все сильнее сжимала губы, а Михаил Алексеевич откровенно веселился, ему явно доставляло удовольствие уличить блестящего ученого, генерала в невежестве.

Я еще в детстве поняла, что самые злые люди те, кто хотели стать писателями, но не получили от бога таланта и подались от безнадежности в редакторы или критики.

«Папусенька, – шептала я про себя, – ну что же ты позволяешь над собой смеяться? Спроси-ка у этого шута горохового про интегральные исчисления или хоть проверь его знания таблицы умножения, явно ведь дальше дважды два не продвинется».

И почему это в среде интеллигенции считается абсолютно нестыдным не уметь сложить в столбик два трехзначных числа, а вот тому, кто не читал Мандельштама, просто следует застрелиться?

– Ну а произведения Блока вы в руках держали? – ехидно спросил Михаил Алексеевич.

Тут папины глаза загорелись.

– Конечно. Как же, обязательно.

– Да? – разочарованно спросил редактор. – И что вам больше всего понравилось?

Папа улыбнулся.

– Ну он не так много написал. Всего одну книгу, зато какую! Классика.

– Что вы имеете в виду? – удивился гость.

– Антон Генрихович Блок, «Проблема турбулентных потоков», – спокойно ответил отец, – а вы о чем толкуете? Блок, увы, умер молодым. Больше ничего создать не успел.

Позвольте мне тут опустить занавес. Скажу лишь, что мама, потеряв от ярости голос, собирая отцу в очередную командировку сумку, вытряхнула оттуда любовно припасенные им детективы и всунула учебники по литературе…

– Я изумительно загримировалась, – заорала Гликерия Петровна своим отлично поставленным, нацеленным на озвучивание гигантского зрительного зала голосом.

Я вынырнула из воспоминаний детства.

– Взяла одежду у внучки соседки, – гремела Гликерия, – мне показалось опасным являться одетой как всегда. За нами могут следить!

Посетители вновь повернулись в нашу сторону и разинули рты.

– Вы можете говорить тихо? – попросила я.

– Еще тише? – взвыла собеседница.

– Желательно.

– Вы же не услышите.

– У меня острый слух.