Съём без правил

И даже таким избитым и покалеченным, Костя остается невероятно привлекательным: яркие глаза, густые темные волосы, легкая щетина, широкие плечи и высокий рост. От волнения я опускаю взгляд в пол. В свою комнату войти не решаюсь. Никто из нас так и не включил свет. Смотрю на него и ощущаю, что со мной что-то происходит. Костя по-прежнему смотрит в окно, где маленькие капельки дождя рисуют нечеткие, размытые узоры.

Считаю себя умной, а на деле — обычная глупая, романтичная девчонка. Мне всего девятнадцать, а я уже взвалила на себя кучу неприятностей.

Теперь они жгут руки, сердце и душу. И очевидно, что я не справляюсь. Не могу больше думать обо всем, что случилось. И Костя — это последняя капля, хочется упасть на кровать и накрыть лицо подушкой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Не слышать, как снова плачет мама, как туда-сюда ходит отец. А еще я не представляю, как вернуться на учебу. Марс наверняка будет требовать фотографии, а Махеев угрожать закатать в асфальт.

А еще скоро зима, и я снова останусь одна. И пусть дома будут родители, но, по сути, я буду праздновать Новый год в одиночестве, также встречать Рождество. Маленькая идиотская елочка на столе, дебильные китайские фонарики на окне и однообразные концерты по телевизору.

Сложно было и раньше, а теперь добавился пикапер, который опаснее, чем гребаный вирус. В многочисленных, прочитанных мной книжках, я ни раз встречала рассказы о любви. Человек выбирает привязанности, особо не спрашивая у разума.

Мой разум, похоже, впал в кому. Иначе, как объяснить, что когда избитый по моей вине Костя поворачивается, пересекает комнату и укрывает меня в теплых объятьях, я прижимаюсь к нему сильнее. Его сухие губы касаются моего холодного лба, и я не могу дышать. Потому что забыла, как это делать. И нет в этом ничего пошлого. И грязного тоже нет. Я ведь прятала все это: нежность, чуткость, ласковость. Не шевелюсь, и, попав в капкан его рук, согреваюсь.

— Я эгоистичная сволочь, — шепчет вдруг Костя, больно вдавливая свой подбородок в мою макушку, — я — сволочь, Марин. Мне никто не нужен. И никогда не будет нужен.

Очень быстро моргаю. Мне нравятся его руки, такие сильные, мужские руки. Не слышу его, не понимаю и не хочу понимать. Это совсем другие объятья. Они живые. И я теряю опору, я будто срываюсь с подоконника многоэтажки и лечу вниз. Как сохранить себя, если не хочешь спасаться? Но я справлюсь.