Скажи миру – «нет!»

В нее начали бросать толлы, и я, не добежав каких-то двух десятков шагов, увидел, как она закачалась и, осыпаемая ударами клинков, упала, прикрывая Кольку своим телом.

Наверное, их изрубили бы в куски, но тут я наконец добрался до урса. Они очень увлеклись, поэтому я прикончил троих раньше, чем они опомнились, – одному снес руку с плечом, второму перерезал горло дагой, третьему всадил палаш между лопаток – и тоже не сразу освободил лезвие.

Ятаган раскроил мне левое плечо и грудь под ключицей. Ликующий вопль захлебнулся – дага вонзилась в орущую пасть урса, скрежетнув о позвонки.

Замахнувшийся топором схлопотал пинок в живот – такой, что его унесло в кусты, а в следующий миг я, в приседе крутнувшись волчком, подсек коленки еще одному и вывалил ливер другого ему же под ноги. Третьего я отоварил в висок кулаком с зажатой в нем рукоятью даги – он свалился без звука.

Потом я метров пятьдесят гнался за убегающими урса, почему-то не догнал – и, остановившись, обнаружил, что у меня в правом бедре торчит толла.

Лезвие ощутимо скреблось о кость, и я, вырвав толлу, вскрикнул и выругался.

Ленка старалась остановить кровь, хлеставшую из раны в боку у Сергея. Какой-то урса уползал, пачкая за собой траву кровью и поносом, в кусты. Я догнал его и, наступив на спину, рывком за спутанные жесткие волосы переломил ему позвоночник. Потом подошел к нашим.

Олька была мертва. Это я понял сразу – в горле у нее торчала толла, это не считая всех остальных ран. Я оттащил ее в сторону – правая рука слушалась плохо, ее окатывали волны боли, от которых мутилось в глазах, а земля начинала казаться толстым слоем резины.

Олька напрасно пожертвовала собой. Серые глаза Кольки равнодушно и внимательно смотрели сквозь меня куда-то… не знаю куда. Может быть, туда, куда уходят все окончившиеся сказки?

Я нагнулся ниже – закрыть ему глаза. И упал в глубокую-глубокую яму, откуда меня вытащил Сергей – он волок меня, как я недавно Игоря, а одновременно бил по щекам свободной рукой.

– Пусти, я сам пойду, – прохрипел я, с удивлением обнаружив, что сам несу свой палаш, хотя руку ощущаю плохо.

Я кое-как был перевязан, сам Сергей – тоже. Идти, впрочем, мне не хотелось. После того, как за полчаса на моих глазах погибли трое моих друзей, мне хотелось умереть, только как-нибудь так, чтобы не прилагать к этому усилий… и не очень больно, потому что и так уже хватит боли…

Я волокся куда-то сквозь эту боль, как сквозь густой, горячий, приторный кисель.