Скованные

— Хорошая идея, спасибо, — блондинка сжала его плечо. — Хочу-хочу. Мур-мур.

Острый алый ноготь прошелся по нижней губе Дрейка.

Больше не хотелось смотреть на него. Очередной столичный, такой же, как остальные.

Вдох внезапно отозвался щемящей тоской в груди. Она тяжелым шаром прокатилась по ребрам и упала в живот.

На глаза набежали слезы. Внезапный, совершенно беспочвенный, страх больше никогда не прикоснуться к Малину, буквально выворачивал сознание. Раскурочивал все несущие конструкции здравомыслия.

Отрешенно проследила за своей рукой, будто не я ей управляю, а нечто чужеродное.

Биение сердца под рукой. Ненавистное.

Злость хотела вонзить когти в плоть, а истинность умоляла услышать стук, пропустить через себя чужой пульс.

Давя ногтями на футболку, вдавливая ее в кожу, повела наверх.

В бассейне Малин прижимал меня к себе и было легче. Истинность не молчала, но и не вопила отчаянным раненым зверем.

Горячая гладкая кожа обжигала. Миллион мелких иголочек-искорок пронзили всю поверхность, включая пальцы. Покалывание в подушечках усилилось и сменилось слабыми импульсами.

Микроток, расслабляющий натянутые до невозможности мышцы, прошел по телу.

Разжала челюсть, выдыхая через рот.

Прикрыла веки, сглатывая дикую сухость. Не веря, что крушившее и ломавшее меня изнутри медленно затихало.

Собственное тяжелое дыхание оглушало.

Прижалась лбом к твердой груди.

Не хочу снова.

Безжалостно впилась ногтями в бока Малина. Стальные мышцы под кожей не позволяли продавить. Доставить ему хоть какой-то дискомфорт — уже радость.

— Ненавижу, — выдохнула, почти не размыкая губ.

Малин не прикасался. Он терпел мои ногти, лоб, прижимающийся через футболку, но не трогал.

Хорошо это или плохо? Не знаю. Я хочу никогда его больше не видеть и не хочу отпускать.

— Эй, пока мы обсуждаем цену, вы уже тискаться начали? — возмущенно вопросила блондинка.

Я успела позабыть и о ней, и о Дрейке.

Впилась ногтями сильнее, представляя, как сжимаю шею столичной стервы.

— Малая, я тебе не подушка для иголок, — с неприкрытыми недовольством прозвучало над ухом, — втяни когти.

Сделала все в точности наоборот — надавила сильнее. Не из вредности, а из-за до боли знакомого прозвища. Тим никогда не говорил "сестра", не называл по имени. Всегда только Малая.

— Я вообще не разрешал тебе прикасаться ко мне.