Он сжал ее еще крепче, ее бедра вздымались, наслаждение усиливалось. И Фелисити пропала; теперь она могла только одно – полностью отдаться этому великолепному мужчине и его чудесным прикосновениям, подаваться ему навстречу и выкрикивать его имя. Привычный ей мир накренился, и все, что она до сих пор знала, изменилось.
И почему-то, распадаясь на части, она начала смеяться.
Этот смех был ей неподвластен – в нем звучала глубокая, почти непереносимая эйфория, охватившая ее, когда Дьявол подарил ей это наслаждение, когда она подавалась к нему, купаясь в восторге.
Она смеялась и смеялась, и наслаждалась этим мужчиной, его поцелуями, его прикосновениями, своими пальцами, вцепившимися в его густые, короткие волосы.
Вскоре его губы сделались мягче, его пальцы замерли, а Фелисити успокоилась. Он повернул голову, еще раз прижался губами к ее бедру – нежно. Она ласкала его голову и лицо, затылок и его широкие плечи, не желая его отпускать.
– Это было…
Он поднял на нее глаза, темные, грешные, и она прочитала в них желание.
– Это было восхитительно.
Она вспыхнула.
– Я не ожидала… я не собиралась смеяться.
– Знаю.
Неужели смеяться нормально? Она не могла об этом спросить, поэтому просто сказала:
– Я никогда ничего подобного не чувствовала.
Что-то промелькнуло на его лице, появилось и исчезло прежде, чем она успела понять, и сменилось кривоватой усмешкой – уголок его красивого рта приподнялся.
– Знаю, любовь моя. Я был там, чувствовал тебя возле себя. Плотно сжимавшую мои пальцы. Пульсирующую под моим языком.
А этот смех… ничего более чувственного я в жизни своей не слышал. Всю оставшуюся жизнь я буду слышать этот смех в своих снах.
Затем он встал и провел ладонями себе по бедрам. Последние лучи заходящего солнца окрасили небо у него за спиной в кровавый цвет.
Он ушел. Все еще стоял там, но ушел от нее, словно его тут никогда и не было.
Фелисити приподнялась со скамьи.
– Девон?
Он покачал головой, едва взглянув на нее.
– Не стоило мне вам его называть.
– Почему?
– Потому что оно не для вас.
Он словно влепил ей пощечину. Она застыла.
Он выругался, негромко и мрачно, провел ладонями по своей идеальной формы голове. Она возненавидела себя за то, что замечает это совершенство. Возненавидела за то, что замечает в нем все – темный росчерк бровей, нависших над глазами, морщинку, что залегла между ними. Прямую линию носа и едва заметную выемку на самом его кончике. Тень щетины на щеках, словно он никак не может сбрить ее целиком.
