У меня не было имени, и меня назвали Девон Калм – в честь графства, в котором я родился, и реки, где утонула моя мать.
Она снова потянулась к нему, но он снова отодвинулся.
– Твой отец… должно быть, он не знал… письмо его не нашло… он бы никогда тебя не оставил.
– Однажды из вас получится чудесная мать, – сказал он. – Я уже как-то говорил вам это, но хочу, чтобы вы знали – я верю в это. Наступит время, когда у вас будут красивые дочери с рыжевато-каштановыми волосами, Фелисити, и я хочу, чтобы вы запомнили – из вас получится замечательная мать.
Ее глаза обожгло слезами – от обращения к тем детям, которых она не хочет, если они не будут общими с мужчиной, которого она любит. С этим мужчиной, которого она любит.
– Вы хотели правды, Фелисити Фэрклот, так вот она. Я настолько ниже вас, что пачкаю вас даже своими мыслями.
Она вздернула подбородок.
– Это неправда!
Разве он не видит, как великолепен? Не понимает, что стоит десятка мужчин? Что он сильнее, и мудрее, и остроумнее всех, кого она когда-либо знала?
Тут он протянул к ней руку, провел пальцами по щеке, и эта ласка показалась ей прощанием.
Она схватила его за руку и повторила:
– Дьявол, это неправда.
– Я совершил ошибку, – сказал он так тихо, словно его голос унесло ветром.
Его слова наполнили Фелисити печалью.
– Это не ошибка, – проговорила она. – Это самое лучшее, что со мной когда-либо случалось.
Он покачал головой.
– Ты никогда меня не простишь, – произнес он, глядя на нее. – Никогда, если это лишит тебя той жизни, какую ты заслуживаешь.
Не ищи меня больше.
Дьявол опустил руку и пошел прочь. Фелисити смотрела ему вслед, желая, чтобы он обернулся. Убеждая себя, что если он обернется, это будет что-то значить. Если он обернется, она ему не безразлична.
Он не обернулся.
И тогда разочарование и обида выплеснулись наружу.
– Почему? – крикнула она ему вслед, злясь все сильнее с каждой секундой. Ненавидя его и саму себя за то, что он ее обнажил и заставил поверить, будто она что-то значит – а потом оставил, словно она всего лишь послеобеденное развлечение.
Словно она вообще ничто.
Он остановился, но не оглянулся.
Она не сдвинулась с места, не желая бежать за ним. Даже у пристенной фиалки есть гордость. Но все равно позволила себе выкричать свое разочарование.
– Почему я? Зачем ты дал мне ощутить вкус этого? Вкус тебя? Твоего мира? Зачем ты дал мне это, а потом сразу отнял?
Становилось все труднее разглядеть его в угасающем свете, и она гадала, ответит ли он ей.
