Неподалеку от Восточного вокзала их остановил патруль.
– Норвежские прохвосты, – пробормотал Руне. – Они наиболее энергичные. Предоставь дело мне!
– Уж не думаешь ли ты…
Руне покачал своей уродливой головой. Волосы его напоминали шерстяную пряжу на голове тряпичной куклы.
Ионатан с тревогой наблюдал за тем, как он вылез из кабины и заговорил с одетыми в форму дружинников норвежцами. Он так и не узнал, что сказал им Руне. Но оба дружинника в страхе отпрянули от него. И, отойдя на некоторое расстояние, они бросились бежать со всех ног.
Вскочив в кабину, Руне коротко произнес:
– Едем! Пока до них не дошло, что я сказал!
Ионатану оставалось гадать, не сказал ли он им о какой-то заразной болезни.
Только в следующую их поездку в Трёгстад он узнал, что в ящиках, которые они взяли в лесу, был радиопередатчик и другие средства связи. Если бы двое дружинников в Осло узнали, что они везут, Ионатана и Руне расстреляли бы на месте.
Мужчины, которых они каждый раз встречали в лесу, в окрестностях Трёгстада, переправляли груз через границу в районе Рёмскога.
Они уходили в Швецию и возвращались обратно, доставляя бесценные материалы для движения сопротивления.
В дальнейшем планировалась переправка оружия. Но Ионатан об этом пока не знал. Руне же не говорил ни слова. Ведь семнадцатилетний юнец мог проговориться во время пыток.
В этот первый вечер Ионатан был совершенно измотан, когда, наконец, оказался в своей комнатушке.
Но его испытания в этот день еще не закончились. К нему пришли. Мари нетерпеливо встала со стула, когда он вошел.
– Где ты был? – недовольно спросила она. – Я жду тебя уже несколько часов!
– Далеко, – неохотно ответил он. – А что ты делаешь в Осло? И почему не закрыла шторы, ты что, с ума сошла?
Он был не слишком рад ее визиту. К тому же он устал и хотел поскорее лечь спать, но сначала ему нужно устроить куда-то на ночь сестру, а потом им наверняка предстояло болтать до самой ночи.
Мари не из тех, кто оставляет что-то невысказанным до следующего дня.
Конечно, он не мог заткнуть ей рот сердитой репликой, с Мари так поступать было нельзя. Ее можно было дразнить, если она понимала, что все это идет не от злого сердца, но грубостей она не выносила. Тогда она готова была сквозь землю провалиться от обиды.
Он покорно вздохнул.
Потом, нахмурившись, спросил:
– Ты пила виски?
– Да, совсем чуть-чуть.
