Скверный маркиз

Облик невесты довершила тиара, украшенная бриллиантами, и такое же ожерелье — новые, как сразу определила Орелия по упаковке их в обтянутые атласом коробочки, не из фамильной сокровищницы… Как это хорошо! Она будет первая, кто их наденет! Душа Орелии ликовала — не от самого вида и ценности украшений, а оттого, что ее любимый предусмотрел все эти, столь важные для нее мелочи! И правда, она и маркиз — половинки друг друга…

— Вы очень красивая невеста, мэм, — любуясь ею, воскликнула экономка, а горничные смотрели на Орелию во все глаза, словно перед ними вдруг ниоткуда предстала сказочная принцесса.

Теперь надо было спуститься вниз. Кружевная фата-паутинка окутывала Орелию бережным облаком. Она сошла вниз, и маркиз замер при виде нее. Молча он преподнес ей букет — не лилии и не экзотические орхидеи, но букет полураспустившихся маленьких белых розочек, очень трогательный и нежный. И снова он молча поцеловал ее пальцы, а затем, продев ее руку в сгиб своего локтя, повел по длинным извилистым коридорам, и наконец они вошли в домовую церковь дворца.

Тихо играл орган. Это был Иоганн Себастьян Бах. Токката и фуга ре-минор, определила Орелия, прежде уже слышавшая эту музыку в церкви, куда в один из приездов в Лондон водил ее дядя Артур. Сейчас она его вспомнила — и вспомнила свою любимую Сару. И Кэролайн — самых близких людей, в самый счастливый из всех часов ее жизни…

Резные скамьи были пусты, и только у алтаря возвышалась одинокая фигура капеллана.

Золотисто-красный вечерний свет сиял в разноцветных витражах вверху, делая ярче их краски, пахло розами и жимолостью, и когда брачный обряд начался, Орелии даже почудилось, что она слышит откуда-то пение ангелов…

Рука в руке, маркиз и Орелия тихо и торжественно повторили за капелланом слова священных обетов. А после тем же путем пошли обратно, и маркиз ввел Орелию в маленькую нарядно убранную для них гостиную, глядящую окнами в сад, где тоже цвели для них розы.

Лакей закрыл дверь, и, прежде чем обнять свою молодую жену, маркиз посмотрел на нее долгим взглядом.

— Моя жена, моя любовь, моя жизнь! — И голос его дрогнул. Горячая волна внутри, нахлынув, не дала ему говорить.

Как долго они пробыли здесь, впоследствии Орелия не могла бы сказать.