Славянский разлом. Украинско-польское иго в России

Материалы Пугачёвского восстания не только проявляют образы двух России, существовавших в рамках одного государства, но и позволяют поставить вопрос о том, кто же такие русские? Конечно, сегодня ответ не вызовет ни малейших затруднений, однако тогда всё выглядело не так однозначно, как кажется с высоты современности. Поражает, что в 1770-х годах низы, в отличие от элит, не идентифицировали себя русскими. На эту мысль наводят манифесты и грамоты Емельяна Пугачёва, с которыми тот обращался к различным народам страны, поднимая на борьбу с властями.

В 69 сохранившихся документах такого рода перечислено немало народностей: татары, мордва, меря, черемисы, казаки (как народность), киргизы, калмыки, вотяки, башкиры, чуваши и др. Отсутствует только вроде бы естественное упоминание о русском народе, хотя известно, что число людей с обычными русскими фамилиями в отрядах Пугачёва доходило до половины. Вопрос — кем же они себя ощущали? — назвать праздным нельзя. Добавим: само слово «русский» встречается в этих документах лишь дважды, и оба в контексте «русское селение». Как можно предположить, это те селения, где расположены помещичьи усадьбы.

Интересно, что и в начале ХѴІІ столетия Нижегородское земское ополчение также не использовало термин «русский». Если посмотреть грамоты и указы Д. М. Пожарского, ряд которых дошёл до нас в подлиннике, то в них нет обращений к русскому народу, что казалось бы логичным. Вместо этого чаще всего применяется фраза: «Московского государства боярам и всей земле» или «Московского государства боярам и воеводам от стольника и воеводы Дмитрия Михайловича Пожарского и по совету всей земли».

Справедливости ради заметим, что Степан Разин в 1670-1671-х годах слово «русский» в аналогичных своих грамотах употребляет. Правда, в отличие от Пугачёва таких документов от Разина дошло всего несколько, и все в изложении правительственных чиновников, то есть победившей стороны, потому большого доверия к переписанному не возникает.

Правка документов и материалов в формирующейся никонианской России достигла совершенства.

Можно привести как пример хронику конца ХѴІ столетия М. Стрыйковского, популярную в конце ХѴІІ века. Показательны небольшие дополнения в переписанный текст, которые сводятся к добавлению слова «наш» в том случае, когда речь шла о чём-нибудь русском. То есть слова «русский народ» превращались в «наш русский народ», а выражение «русские летописцы» писалось «наши русские летописцы» и т. д.