След лисицы на камнях

– Пойду, – не задумываясь, согласился Дьяченко. – Не стреляй.

Не опуская ружья, Григорий следил, как Семен разворачивается на тропе и осторожно пробует кочку под ногой.

Кужма затаил дыхание. Шаг, другой, третий… Дьяченко присел на корточки и дотянулся до прута, торчащего из воды. Тогда Семен встал, огляделся в поисках подходящих веток. До осины, к которой жались росшие из одного корня три молодых деревца, оставалось не меньше двадцати шагов. Болото молчало и ждало Семена. Болото подергивало, подрагивало рясочной шкурой, словно тихо ярившийся зверь.

Дьяченко перекрестился и шагнул на ближнюю кочку. Громкий выдох облегчения донесся до Кужмы. Григорий молчал. Семен попробовал следующую, чуть не соскользнул, но удержался. Старик видел, как он мелко крестится – от страха слева направо, а не как положено. Оставалась еще одна кочка, а через пару шагов от нее зеленую ряску уже неоспоримо разделяла надвое широкая полоса травы. Сквозь нее, как лысина через редкий волос, просвечивала спасительная земля, укрытая листвой.

До третьей кочки длины шага не хватало. Семен напрягся, присел, оттолкнулся – и сиганул так, что Кужма испугался: перелетит! Дьяченко приземлился точно на бугорок, но потерял равновесие, вскрикнул и опрокинулся в воду. Зелень разошлась, и Семена обступила вода. Он ухватился за жесткие стебли, подтянулся, но кочка ходила под ним ходуном, точно буй, не выдерживающий веса пловца. Семен, рыча и дергаясь, все-таки исхитрился взвалиться на нее брюхом и затих. Ноги его в зеленых рясочных штанах торчали над водой как две коряги.

Он долго лежал, приходя в себя. Когда Савелий перестал слышать тяжелое хриплое дыхание, Дьяченко встал сначала на колени, потом очень осторожно, как больной, ожидающий в любую секунду укола боли, выпрямился в полный рост. Болото покачивалось, обеспокоенное недавним вторжением.

Обернувшись назад, Семен изумленно ахнул, словно не веря, что ему удался такой прыжок. До земли оставалось всего ничего. Он отер мокрой рукой полосу грязи с лица и уверенно шагнул на тропу.

А затем случилось странное. Трава плавно разошлась. Вместе с ней растянулись в стороны листья, точно наклеенные на черную глянцевую парниковую пленку, и тропа обернулась тем, чем и была с самого начала: обманкой, прихотью болота. Глянцевая пленка обняла ноги Семена до колен и неторопливо потянула вниз. Тот забился, как птица, попавшая в силки. Не за что было ухватиться, не на что опереться. Чем больше он вырывался, тем выше поднималась грязь.