След лисицы на камнях

Кужма вдруг понял, что это сам Дьяченко проваливается в болото. Семен тоже осознал, что только ухудшает свое положение, и замер. Выкаченные глаза в панике шарили вокруг, ища спасения.

– Гриша, – прошептал Дьяченко. Голос скользил и таял среди осин.

Григорий не пошевелился.

Охотник переступил с ноги на ногу.

– Христа ради! Гриша…

Семен вдруг разом просел еще на ладонь. Трясина засасывала его. Теперь над густой глянцевой чернотой оставалась только голова с дико вытаращенными глазами. Подул ветер, и на лоб Семену упал зеленый лист.

– Гриша! Спаси! – захрипел он отчаянно, зачем-то пытаясь сдуть этот лист, как челку, и терпя поражение даже в этой ничтожной борьбе. – Христа ради! Помоги! Умираю, Гриша!

Словно в ответ на его слова трясина поднатужилась и всосала его в свое чрево почти целиком. Оцепеневший Кужма видел, как исчез рот, нос Семена, и наконец глаза его, полные безмолвного ужаса, исчезли тоже. Послышался негромкий всхлип, и Семен пропал совсем. На поверхности остался зеленый осиновый лист.

Григорий постоял, развернулся и пошел, грузно ступая, через лес в сторону деревни.

Добравшись до Камышовки, Савелий укрылся в заброшенной бане и трое суток просидел, стуча зубами, в сырой прохладной тишине, выходя лишь затем, чтобы прокрасться в ночи за водой к колодцу. Спал он мало. В первую ночь во сне к нему пришел Григорий: вырос в дверях и молча стоял, занимая весь дверной проем, пока прямоугольник света не зарос Григорием целиком. Савелий закричал и проснулся.

Кужма был уверен, что хуже этого кошмара ничего присниться уже не может.

Дождавшись, пока хозяйка соседнего дома выскочит в магазин, он забрался в кухню и украл пачку соли. Широкая белая полоса, насыпанная по периметру баньки, успокоила старика. Он вывел на ней пальцем имя охотника и заснул.

Григорий не появился. Вместо него к Савелию постучался мертвый зоотехник. Не впустить его Кужма не мог: при жизни он сам побывал однажды у зоотехника в гостях и даже выпивал с ним. Дьяченко вплыл в баню, не перебирая ногами. Был он какой-то зыбкий, просвечивающий и то утверждался на лавке прежним Семеном, то оборачивался бледной мутью, из которой доносились чьи-то шаги по траве и почему-то детский плач.

В такие моменты Кужма старался на него не смотреть. «Что же ты никому не рассказал обо мне? – грустно спросил Дьяченко. – Савка! У меня теперь голоса нет. Голос пропал, слышь?» В доказательство своих слов зоотехник широко открыл рот, и оттуда сами собой полились бульканье, плеск и жабье кваканье.