След лисицы на камнях

Юноша оказался воспитанный: дверь придержал, в кухне не садился, пока не прикрикнула: чего торчишь оглоблей! Стула не видишь? Впрочем, Капа еще накануне это заметила. Воспитанный-то воспитанный, а хитрец! Славный такой мальчуган, чистенький, на первый взгляд простой, а чертенята изнутри все равно лезут. Чужих чертей Капа видела хорошо; вот ангелов – похуже, но они и встречались реже.

– Капитолина Игнатьевна, помните, вы рассказывали про сгоревшего на пожаре сына Возняка?

– И сказали: «Они с Иваном давно были в контрах».

– Помню, – кивнула Капа.

– Это ведь тот Иван, которого посадили?

– Ясное дело. Зачем же других Иванов сажать, – рассудительно сказала Капитолина.

И прибавила такое, отчего физиономия у ее гостя вытянулась.

Едва проснувшись, Худякова сполоснула лицо и вывела Белку на улицу. Белка, собака дворовых кровей, в отношении естественных отправлений проявляла удивительную принципиальность и отказывалась признавать, что родной участок можно использовать как туалет.

Нина Ивановна как-то раз пыталась убедить ее, что позволительно и не выходить за калитку. «На родной земле не гадим!» – строго возразила Белка. На том вопрос и был закрыт.

Василий спал. Нина заглянула к нему в комнатушку-пристрой, узкую как вагончик, и подтянула сползшее одеяло. Собака лизнула голую волосатую ногу.

– Не буди! – погрозила Худякова.

Обнаружив на улице снег, Белка осознала свое предназначение. Снегоуборочная собака в обличье некрупной дворняжки принялась за работу.

Пока она носилась, взрывая носом порошу, Нина стояла в задумчивости. Шаги за спиной она услышала, когда человек был уже совсем близко. Обернулась, внутренне приготовившись увидеть Возняка, и вскинула брови:

– А ты чего здесь, милый?

– Не хотелось вам, значит, рассказывать про пожар у Бакшаевых в девяносто первом, – сказал Илюшин. Он остановился в пяти шагах от старухи и без улыбки смотрел на нее. – Сердце у вас от этого болит.

Худякова помолчала. Ну, что ж… Рассчитывать, что все станут держать язык за зубами, было недальновидно.

Хотя по молчаливой договоренности Нине Ивановне никто ничего не припоминал; совсем не касались этой темы, словно не было мая девяносто первого года. Кроме Яковлевой; и та не со зла, а потому что частенько проваливалась в прошлое и переживала ту ночь, будто огонь потушили только вчера.

– Ну, болит, – согласилась она. – И у тебя бы болело.

– У меня болит, потому что я дурак.