Чернышев зло покосился.
– Не крути. Рассказывай, как на духу! Иначе за сокрытие преступления в тюрьму сядешь.
«Загибает Маркел Маркелович. Не те времена, чтобы за разные пустяки в каталажку садить. Хотя черт их знает… Вон у милицейского начальника какие большие звезды на погонах, да еще по две на каждом. Власть, должно быть, у него немалая. Может, чего доброго, и засадить…» Проня опять вздохнул:
– А чо крутить. Все, как ясный день. В ту осень телка ногу сломала, пришлось прирезать. Поехали с бабой в райцентр, мясо продали.
Она десятку на рубаху сунула. А чо такое для меня десятка? Пошел по ларькам смотреть, этот мужик и подвернулся. Он у нас на уборочной работал, из города присылали его. Как-то в Ярском с ним доводилось выпивать, навроде знакомые были. Вот у ларьков и подвернулся он мне. Говорит, бери бутылку белой и бутылку красной, закуска есть, а рубаху я тебе матросскую бесплатно дам, ей износа не будет. Подумал: чо от такой дурнинки отказываться? У него машина возле базара стояла, закрылись в кабину и выпили обе бутылки.
Закуску он из-под сиденья доставал, там я и видел Витькин ключ.
– Что ж ты Столбову не сказал об этом, когда он у тебя ключ спрашивал? – снова вскипел Чернышев.
– Когда Витька справлял с меня ключ, я его еще не видел у того мужика. Да и чо на хорошего человека говорить. Он же рубаху мне подарил, а Витька из-за ключа не обеднял.
– Подарил! – Чернышев сердито сплюнул. – За твои деньги.
– Деньги же мы вместе пропили, а рубаха крепкая. Сколь годов таскаю.
Да и закуска, куда ни кинь, его была.
– В какой машине пили? – спросил подполковник.
– Не помню, – попытался увильнуть Проня. И опять взбеленился Чернышев:
– Зло на Столбова вон сколько времени помнишь! Говори всю правду, добром тебя просят…
Проня чуть не до ушей втянул голову в плечи:
– Машина ЗИЛ, почти новая.
– Кабина какого цвета?
– Кто его знает, как тот цвет называется.
– Как – кто его знает?… – подполковник строго посмотрел на Проню: – Вы что, дальтоник? В цветах не разбираетесь?
– Разбираюсь мало-мальски.
– Так какой же была кабина: зеленой, синей, красной?
– Не зеленая, не синяя и не красная. Навроде желтой, только не совсем. Вот когда у моего пацана Степки живот схватит… Как тут культурно сказать? – Проня пожал плечами: – Детского помета, что ли?…
Чернышев, чтобы скрыть внезапную улыбку, отвернулся, заходил по кабинету широкими шагами, приговаривая:
– Ах, культура ты, культура. Не сносить тебе головы, голуба ты моя.
