Возбужденное алкоголем воображение нарисовало коричневый чемодан, забитый плотными пачками десятирублевок. «Сверхсрочная морская служба – не зэковский лагерь, – продолжал размышлять про себя Бухарев. – В месяц по сотняшке, и то за два года почти вон сколько набегает. С такими деньгами любая баба не отошьет. К невесте, видишь ли, едет, не к бабе, а к девушке. Девушкам тоже деньжонок только подбрасывай, нагишом на столе танцевать будут. Телеграмму, говорит, дал. В кювете твоя телеграмма лежит», – вспомнив о поднятой с дороги пачке газет, злорадно подумал Бухарев.
От этого вроде стало легче, но мысли вдруг перескочили на Сахалин. А как он, Бухарев, «демобилизовался» после отбытия срока? Только на проезд до Новосибирска и хватило. Еще этот гад, Граф-Булочкин, пять лет соки тянул. От одного воспоминания по коже мурашки бегут. И мужик вроде шкилетный, а вот взял за горло. Зря не тюкнул его по темечку. Подворачивался случай. Никто бы не докопался. А и докопались, за такого гада больше пятака не наварили б. Одной тварью на земле меньше б стало – только и всего.
Поджилки тогда затряслись, – подумал о себе со злостью. – От своей трусости и будешь всю жизнь в нищете маяться, крутить до загибу шоферскую баранку. И путней бабы никогда не заимеешь, схлестнешься с какой-нибудь Сонькой-подзаборницей… А ведь коричневый чемодан в кузове… Граф ни в жизнь не упустил бы такой удачи… Страна большая… К югу куда-нибудь…
Лоб стал горячим, а пальцы рук и под лопатками защипало азартным ознобом. Тепло, жарко стало Бухареву.
– На Урал, говоришь, ехал, а сюда свернул… – прохрипел он. – Тебя ж родственники потеряют.
– Некому терять, детдомовский я.
– Один на всем свете? Моряк кивнул головой.
– Как жить-то думаешь? Скучно одному, я вот тоже один.
– Зачем одному оставаться? Женюсь, заведу хозяйство, детишек. Люблю я их, мелочь пузатую.
– Машину купишь? – снова забросил удочку Бухарев.
– Была бы светлая голова да крепкие руки, за машиной дело не станет, – моряк опять засмеялся. – Водить умею, еще до службы этому ремеслу обучился.
Когда-то профессионально шоферил, как ты вот сейчас.
«А коричневый чемодан в кузове, под брезентом… На юге, поди, теперь теплынь, как летом… Прописка? Граф говорил: «В Одессе, как в Греции, за гроши можно все». Нет, в Одессу нельзя – Граф, освободившись, туда вернется. Опять соки тянуть начнет. Да разве на Одессе свет клином сошелся? Мало ли в стране теплых городов. Там тоже – только деньги подавай, и прописка, и любые документы будут».
