Бухарев попытался сосредоточиться, разглядеть дорогу. Но, кроме серой мути, мельтешащей в свете фар, ничего не видел. Неожиданно машину резко занесло в сторону, и она юзом сползла в придорожный кювет. Бухарев стукнул кулаком по штурвалу, зло выругался.
– Не видел, что ли, поворота? – с упреком спросил моряк.
– Поворота… Глаза от усталости – как ворота, – пробормотал Бухарев, достал прихваченную из вокзального буфета бутылку водки, прямо из горлышка отпил половину, протянул моряку: – Пей, служба!
Моряк открыл дверцу кабины, брезгливо взял бутылку и, не раздумывая, швырнул ее в ночную темноту.
– Ты что? – Бухарев схватил моряка за грудки.
Моряк, как тисками, сдавил кисти рук Бухарева, будто ребенка, легко оттолкнул его от себя. Сказал спокойно, с усмешкой:
– Тихо, браток, тихо.
– Ты что?! – хрипло повторил Бухарев. – Чужого добра не жалеешь?
– Лишняя она тебе. И без того хорошо наелся, дороги уже не видишь.
– Я?! Я не вижу?! Выметайся, гад, из кабины! Моряк словно не слышал угрозы. Лицо его стало серьезным.
Бухарев понял это по голосу, каким моряк сказал:
– Ну-ка, пусти за руль.
Бухарев впадал в истерику только тогда, когда видел, что его боятся. Чем боязнь была сильнее, тем решительнее становился он. Спокойная людская уверенность всегда сбивала с него спесь.
– Ну?! – требовательно повторил моряк. И в этой настойчивой требовательности Бухареву почудилась та сила, которая в годы заключения заставляла шестерить перед одесситом Булочкиным.
– У-у-у… – стиснув зубы, промычал Бухарев и неуклюже полез от руля, уступая моряку место.
Моряк зачем-то снял бескозырку, включил зажигание, нажал на стартер. ЗИЛ фыркнул и устало задрожал на холостых оборотах. Скрежетнула в коробке передач включенная скорость, машина качнулась. Опять скрежет, опять качок, еще скрежет – еще качок… Еще, еще, еще… и машина, будто с неохотой, медленно выползла из кювета на дорогу."
"«Кумекает, гад»… – с ожесточенной ненавистью подумал Бухарев. В это время мотор «чихнул» и заглох. Моряк пожужжал стартером – двигатель не схватывал.
Еще пожужжал – молчок. Тогда моряк решительно вылез из кабины, откинул капот и стал ощупывать двигатель. Бухарев знал капризы своего ЗИЛа. Он, тяжело нагнувшись, поднял из-под ног пусковую рукоятку, безразлично-тупо посмотрел на нее, решая, сказать или не сказать моряку? И вдруг перед глазами, словно наяву, открылся коричневый чемодан, забитый плотными пачками десятирублевок, перетянутых банковскими стандартными обертками.
