Слезы черной вдовы

Счета, донесения… сумасшедшая старушка Метелкина снова пишет, что у нее за стенкою живут японские шпионы и травят ее через вентиляцию гелиевым газом… Почему гелиевым? Почему японцы?… Да и вообще рано еще - осень вот-вот только наступила… Матушка письмом звала его в театр на премьеру пьесы какого-то Чехова - сегодня в семь. Сусловы звали на именины старшего сына - тоже сегодня. Кто такие Сусловы? Ах, да…

Настроение было совершенно неподходящим, чтобы куда-то ехать. Но и дома сидеть тошно. Потому Кошкин не придумал ничего лучшего, кроме как одеться и пойти в департамент.

Там, как обычно по вечерам, царило легкое оживление. Уютное даже. Неизвестно отчего, но именно к вечеру большинство штатных, внештатных и прочих, едва причастных, порой, стекались сюда за надобностью и без. Девятова Кошкин нашел в лаборатории, снова за печатной машинкой - собственных кабинетов или хотя бы столов простые сыщики не имели, потому околачивались обычно где придется.

Выглядел Девятов неважно: взъерошенный, помятый, с залегшей под глазами синью.

Он зажимал в зубах папиросу и поздоровался с Кошкиным не глядя, лишь кивком головы. Накурено здесь было столь сильно, что даже глаза слезились.

- Ну? Что нового? - мрачно поинтересовался Кошкин, сходу распахивая окно, чтобы впустить свежую вечернюю прохладу.

- Нового? - Девятов вздохнул и лениво указала взглядом на другой конец стола. - Да вон, погляди…

Кошкин подошел. Здесь лежал чистый белый лист, на котором в самом центре покоился тот самый шарик-кулон, принадлежащий Светлане - разделенный теперь на две половинки.

Внутри же половинок, как и на самом листке, щедро был рассыпан белый, похожий на сахарную пудру, порошок.

- Это что? - не понял Кошкин.

- Это? - все так же лениво переспросил Девятов. - Кокаин. Анализ, правда, еще не готов, но тут и дураку понятно.

- Врешь… - цепенея отчего-то, сказал Кошкин. А потом уже увереннее с самыми недобрыми намерениями двинулся на Девятова. - Врешь! Там прядь волос ее сына лежала, куда ты ее дел?!

- Какого сына? - Девятов попытался вжаться в спинку стула.

- Белены ты, что ли, объелся, Степан Егорыч? Нет у Раскатовой никакого сына и не было никогда. Наркоманка, она, кокаинщица - оттого и выкрутасы все ее, что ум за разум давно зашел!

- Врешь… - снова повторил Кошкин, но не очень уверенно.

Странностей в поведении Светланы всегда было предостаточно, но она объясняла это «приступами», а он - неким угнетающим ее сознание лекарством. И ведь, так или иначе, насчет лекарства он прав.