Слезы черной вдовы

Дашенька же, вероятно услышав шаги, обернулась, и, уж чего Кошкин никак не ожидал, глаза ее были заплаканными.

- Я… вам, должно быть, холодно, Дашенька, я принес вашу накидку.

- Благодарю, вы так добры…

Она наклонила голову, тайком утирая слезы. Кошкин хотел бы не спрашивать, да, наверное, это было бы неприлично:

- Отчего вы плачете?

- Просто ветер… соринка в глаз попала. Простите меня.

- Вам не за что извиняться. - Ей-Богу, лучше б ему пришлось жениться на самой генеральше - у той хоть не нужно выпытывать, отчего она плачет.

Она с мольбою подняла на Кошкина свои заплаканные темные глаза. Такие темные и такие непохожие на глаза Светланы. Но и от осознания их непохожести Кошкину не становилось легче.

«Что она сейчас делает, интересно? Ч-ч-черт, и Гриневский ведь тоже вернулся в Горки! Должно быть, это он ее к кокаину и пристрастил…»

И вдруг, видя перед глазами лишь строгое лицо Светланы, Кошкин сбился, отвел взгляд и торопливо сказал неожиданно даже для самого себя:

- Позвольте мне отвести вас в бальную залу… ваша тетя волнуется.

Когда он набрался смелости в следующий раз взглянуть в ее глаза - в них уже была не мольба, а потушенный свет. Без сомнений она ждала от него вполне определенных слов.

Слов, которые, - Кошкин внезапно понял это, - он уж теперь не произнесет. Черт с нею, с этой карьерой, пропади она пропадом! Он возненавидит когда-нибудь эту несчастную Дашеньку, если женится на ней! Он сейчас-то с трудом ее терпит.

- Я понимаю вас, Степан Егорович, - она выдавила улыбку. - Скажите тете, что я сию минуту вернусь. Немного только побуду здесь.

У Кошкина уже был приготовлен запас вежливых оправданий, которые следовало говорить, прежде чем уехать внезапно (а именно это сделать сейчас он и собирался), но они были бы лишними. Пусть Дашенька и запугана настолько, что боится сказать слово, но, очевидно, что она девица понятливая, и сейчас тоже поняла все правильно…

Лишь стоя в прихожей, он торопливо нацарапал на листке пару извинительных слов для нее: просил прощения, клялся, что не хотел ее обидеть и желал всяческого счастья.

Но, уходя, Кошкин снова чувствовал себя последним ничтожеством: плакала где-то там, позади, несостоявшаяся невеста, а он, не прощаясь ни с кем, бежал из этого дома. И, главное, сам не понимал толком куда бежит. Уж не в Горки точно.