Слезы черной вдовы

Гриневская и правда всем видом изображала раскаяние. Кошкин же, отлично понимая, что она лжет, вынужден был подыгрывать:

- Да, досадно… Могу я в таком случае взглянуть на оружие?

Ей-Богу, он бы не удивился, если б Гриневская сказала, что и револьвер они выбросили буквально только что. Даже, если б сказала, что револьвер утащило чудовище со дна озера, о котором рассказывал Максимка, - тоже б не удивился.

Однако Алевтина Денисовна, не моргнув глазом, ответила:

- Конечно. Револьвер вон там, на кофейном столике.

А Кошкин вновь порадовался, что взял с собою Рейнера. Поскольку уже всерьез опасался, что, стоит ему повернуться спиной - эта благородная чета оприходует его бронзовым подсвечником, после чего его хладный труп отыщут все в том же озере с непроизносимым названием. Гриневские не собирались говорить правду, и план, как запутать следствие, разработали давно и детально. Кажется, покрывать Раскатову они собирались до последнего.

- Так это ваш револьвер, правильно я понимаю, Сергей Андреевич? - спросил Кошкин, поднимая глаза на раненого.

- Разумеется, мой, чей же еще! - нервно отозвался тот.

На кофейном столике подле дивана было расстелена тряпица, а на ней - простой револьвер системы Смит-Вессон образца 1871 года с деревянной рукояткой. Один из самых популярных в России. Револьвер был полностью собранным, но рядом стояла емкость со свиным салом и несколько ершиков, в этом сале перепачканных.

Кошкин, не обращая теперь внимания на хозяев, тщательно осмотрел револьвер, который явно знавал лучшие дни - был исцарапан сверх меры и хорошенько побит. За ним вряд ли хоть сколько-нибудь следили последние лет десять, а вот сегодня, так кстати, решили почистить? Хотя рукоять была вполне удобной и приспособленной… скажем так, для работы. И все-таки непохоже, чтобы таким револьвером пользовался напыщенный индюк-аристократ, вроде Гриневского.

- Хм, любопытно… - вслух произнес Кошкин и вновь поднял взгляд на хозяина дома, - да вы счастливчик, Сергей Андреевич. Револьвер был заряжен единственным патроном, и именно им вас угораздило пораниться.

Гриневский смотрел на него из-под сведенных бровей, тяжело дышал, а ноздри его подрагивали. Хоть он так и не произнес ни слова, в уме, должно быть, адресовал следователю все бранные слова, которые знал.