В один прекрасный день меня осторожно переложили на носилки и на машине отправили в аэропорт. Затем — многочасовой перелет, подробности которого я не запомнила, так как под завязку была накачана спасительным морфием, и — Вашингтонский ожоговый центр, на который возлагались особые надежды. Впрочем, надежды возлагала мама, а я — не знаю. К боли телесной за это время я привыкла, но душевная боль оказалась куда более мучительной. Во-первых, я страшилась увидеть себя с уродливым, стянутым коллоидными рубцами лицом. Кому я буду нужна в таком обличье? Ну а во-вторых, я, конечно, боялась, что мой невольный обман (проклятая гортань! — если бы не она, я бы рассказала всю правду в самом начале!) будет раскрыт.
Я не Маша, я — Лена. Машина мама рано или поздно догадается об этом. Догадается и откажется от меня. Это-то и будет, пожалуй, самым страшным испытанием для меня.
В Вашингтоне я перенесла несколько операций. Наконец с меня сняли бинты. Скосив глаза, я первым делом посмотрела на руки. Боже… Лучше бы я их не видела.
Если руки такие, то что же с моим лицом?
К зеркалу я осмелилась подойти лишь спустя два дня. Так я и думала — рубцы, везде рубцы. Рот от уха до уха, как у лягушки. Нос провалился почти полностью. Узкие глаза-щелочки скошены к вискам, ресницы, брови отсутствуют, волос на голове нет. Покачнувшись, я упала в обморок.
— Машенька, дочушка моя, — как сквозь вату, долетел до меня мамин плач. — Ручки-то какие холодные! Доктор, сделайте что-нибудь! — Это уже не ко мне. — Машенька, Маша, ты слышишь меня, родная.
— Резкий запах нашатыря заставил открыть глаза. — Ягодка моя, как ты меня напугала!
Машенька, это только начало. Отдохнешь немного, наберешься сил, и тебя опять прооперируют. Организм молодой, справится. Мы с папой никаких денег не пожалеем, чтобы вернуть тебе красоту!
Я попыталась поцеловать мамину руку. Но у меня ничего не получилось. Тогда я прижала ее к своей щеке и, успокоенная, замерла.
Глава 17
Ранней весной мы с мамой наконец покинули Вашингтон и вернулись в Россию.
В Пулковском аэропорту нас встретил папа. Хотя нет, «папа» — так, наверное, будет правильнее. Седоволосый подтянутый мужчина в длинном кашемировом пальто. Глаза серые, властные. За спиной два телохранителя. Ну, этот-то точно усомнится в том, что я его дочь… Хотя если это и произойдет, то не здесь, позже. Лицо мое почти полностью прикрыто платком. На обезображенный лоб низко нахлобучена широкополая шляпа, специально купленная мамой для дальнего перелета.
