По всему видно, разоблачение мне пока не грозит.
Не заезжая домой, мы поехали в госпиталь.
Там меня поджидала отдельная палата-люкс. Холодильник, телевизор, море цветов. Забыв о своем уродстве, я на минуту почувствовала себя счастливой.
— Машенька, кто старое помянет, тому глаз вон, — целуя меня, сказал папа. — Я все для тебя, дочка, сделаю. Заставлю здешних эскулапов вылепить из тебя Галатею. Не сделают — на месте пристрелю!
Кто такая Галатея, я, честно говоря, не знала, но мне все равно было приятно. Меня любили, меня жалели, мне хотели помочь.
Ну, не мне — Маше. Но пока я об этом никому не скажу. А может, и не скажу вовсе.
В один из дней, когда мама отлучилась куда-то ненадолго, я попыталась позвонить Максу. Его телефон я помнила наизусть.
— Да, — коротко ответил он и настороженно замолчал.
Я покрепче прижала трубку к уху, стиснув зубы, чтобы не разреветься.
— Простите, вас не слышно, — сказал Макс и отключился.
Говорить я так и не научилась. Хотя уже могла произносить отдельные звуки.
Каждый день со мной занимался специально приглашенный логопед. Он ставил передо мной зеркальце и заставлял часами отрабатывать движения губ. Постепенно артикуляция восстановилась. Когда я впервые сказала «мама», растягивая по-детски гласные, моя благодетельница прослезилась.
— Ма-ма, ма-ма, — без конца повторяла я, искренне желая сделать ей приятное. Мне и самой было приятно. Я бы хотела иметь такую маму, как эта милая женщина.
В госпитале мне несколько раз пересаживали донорскую кожу. Какая-то часть отторгалась, и все приходилось начинать сначала, но большая — прижилась.
Лицо мое изменилось. Рубцы стали не такими заметными, а некоторые исчезли совсем."
"Рот уменьшился, появились губы. Нос стал курносым, как у Маши. Мама часто приносила ее фотографии. По ним меня, наверное, и лепили. Получалось, конечно, не совсем похоже, но — тьфу, тьфу, тьфу — очень даже ничего.
Однажды мама забрала меня на недельку из госпиталя и привезла «домой». Маша жила вместе с родителями в роскошном особняке на берегу Финского залива.
С интересом оглядываясь по сторонам, я поднялась на высокое крыльцо.
— Машенька, девочка моя, наконец-то ты вернулась! — вышел мне навстречу отец. — Ну, иди, дочка, к себе, передохни немного с дороги, а потом будем обедать.
К себе? О Боже!
— Виталик, я провожу Машеньку, — почувствовала мама мое замешательство. — Боюсь, она у нас ничего не помнит. Понимаешь, у нее амнезия, вызванная нервным потрясением. Позже это пройдет.
