Самая страшная боль — прищемленный дверью палец. Черное было черным, а белое — белым. Я была уверена, что плохое — это всегда плохое, а хорошее — всегда хорошее, но сейчас все смешалось.
Родные люди оказались предателями. Семья — обманом. А посторонний человек, купивший меня словно товар на рынке, спас от неминуемой гибели.
Я отпущу тебя…
Он говорил об этом так спокойно, так уверенно, не отводя взгляда. Я поверила. Чертовски боялась снова ошибиться, обжечься, но все равно верила. Так странно.
— Проснулась? — на пороге появился Бен с двумя темными склянками в руках.
— Да.
— Как самочувствие? — поставил бутылочки на табурет и бесцеремонно отогнул край одеяла. Я дернулась и попыталась прикрыться, но, получив строгий, взгляд замерла.
Какая же я глупая. Это лекарь, он помогает, а не просто так, из праздного любопытства заглядывает! Мы в военном лагере, здесь никто не будет трястись над девчонкой, попавшей в передрягу.
— Простите, — расслабилась, позволяя ему, выполнять свою работу, — я просто не привыкла…
— Ничего, — Бен пожал плечами, — я уже и забыл, каково это, когда тебя смущаются.
Воины, знаешь ли, народ не из стеснительных.
— Понимаю. Ай! — дернулась, когда он снял повязку, и с испугом посмотрела вниз. — Ооооо, Боги!
Рана была просто чудовищной. Почти круглая, с запекшейся бурой коркой, которая местами потрескалась и сочилась кровью.
— Да, ладно, — улыбнулся Бен, — очень даже живописно. На выпей.
Налил в стаканчик очередную гадкую микстуру и протянул его мне, а сам взялся за вторую бутылочку.
Открутил крышечку, слегка покачал, перемешивая темное содержимое. Потом поднес к носу и поморщился. Я тем временем отпила крошечный глоточек настойки. Она была не так противна, как то, чем меня поили вчера, но все равно отвратительно горькая.
— Пей до дна, — распорядился лекарь, и дождавшись, когда я, зажмурившись, поднесла стаканчик к губам, вероломно плеснул из бутылки на рану.
Какая это была боль! Меня будто в кипяток окунули. Мне показалось, что плоть расплавилась, закипела, пошла пузырями.
Крик не удалось сдержать. Он эхом прокатился по помещению и, наверно, был слышен даже на улице.
— Все. Все. Тихо. Больше не буду. — поднял руки кверху, — Прости. Мне надо было тебя отвлечь.
Боль уже утихла и жжение прошло, но я продолжала тихонько поскуливать и подозрительно косилась на подлого мясника."
"— Все, Киара! Честно не буду, — он достал новые бинты.
— Мне больно, — произнесла жалобно, не скрывая укора.
— Зато теперь рана совершенно чистая.
