Вплоть до того момента, пока не заметила в углу ведро, а в нем, пропитанной кровью, край подола от моего платья.
Тут же весь интерес прошел, осталось лишь страшное осознание. Это Барьер. Здесь люди гибнут, пытаясь других защитить, и никакой крапивой раненых не спасти.
Я попробовала сесть и не смогла. Чудовищная слабость придавливала обратно к койке, но, как ни странно, боли не ощущалось. Может у меня и ног-то не осталось! Не болит, потому что болеть нечему!
Аккуратно отогнула край одеяла и одним глазом покосилась вниз, опасаясь обнаружить самое страшное, но вместо это увидела свою родную ножку.
Целую, с коленкой и пальцами, и даже на удивление чистую. Место ранения было плотно перетянуто бинтом, из-под которого проступало подозрительно желтое пятно. Вонь от него стояла несусветная. Даже глаза защипало.
Хоть мне и было страшно, но все же очень хотелось увидеть саму рану. Вчера, от одного взгляда на нее, меня начинало мутить, а что же сегодня? Протянула руку, чтобы сдвинуть повязку, но меня остановил спокойный голос:
— Я бы не советовал делать это.
На пороге стоял Хельм и с легкой усмешкой наблюдал за моими потугами. Я мигом плюхнулась обратно на подушку, не забыв натянуть одеяло до самых ушей. Вроде как спряталась.
Джинн подошел ближе и сел на край соседней койки.
— Как самочувствие?
— Уже лучше. Ничего не болит.
— Бэн творит чудеса. Но не торопись радоваться. До полного выздоровления — несколько дней. Сейчас он просто накачал тебя обезболивающим зельем, чтобы ты могла нормально выспаться.
И не трогай повязку. Поверь, ничего приятного ты под ней не увидишь.
— У меня останутся шрамы?
О Боги! Что у меня в голове??? Какие шрамы? Разве они имеют хоть какое-то значение в сложившейся ситуации.
— Этого я сказать не могу. Я не лекарь, — он просто пожал плечами.
Спокойный, немного усталый, будто не спал полночи. Из-за меня.
Я понимала, что молчать и делать вид словно ничего не произошло, просто неприлично.
— Спасибо, — произнесла сдавленно и, получив в ответ вопросительный взгляд, пояснила, — за то, что спас.
Он смотрел на меня пристально, не моргая. Не упрекая, но и не успокаивая. Под этим взглядом я совсем сникла и пригорюнилась.
— Прости, — слово само сорвалось с непослушных губ.
— За что ты извиняешься, Киара?"
"— Наверное, за глупость. За наивную веру в то, что справляюсь сама.
Хельм невесело усмехнулся:
— Не справишься. В этом месте никто сам не справится.
— Мы у Барьера, ведь так?
— У него, родимого.
— Здесь очень страшно.
