Он готовил завтраки по утрам, отвозил ребенка в школу, по вечерам, если приходил не очень поздно, делал с Сашей уроки или проверял их, гулял с Борзым. Короче, не муж, а прямо идеал.
Вот только что-то подсказывало мне, что это неспроста. Сердце чуяло подвох. И я не ошиблась.
Сегодня был чудесный субботний день. Утро встретило нас солнцем и щебетанием птиц. Сашка проснулся спозаранку и носился по квартире на пару с Борзиком, будто в них вселился один бес на двоих. Они снесли столик в коридоре, опрокинув вазу с цветами, которые Дима принес вчера вечером, врезались в столешницу на кухне и поскидывали оттуда все мои баночки с приправами, которые я вчера по глупости не убрала.
Короче, пришлось встать в семь утра, иначе к в восьми от квартиры уже и спасать было бы нечего.
Коллективным решением стала прогулка. Эти двое должны были выбеситься и оставить свою энергию на улице. Тем более, что позволяла и погода, и выходной день.
Завтрак у нас получился легкий, а мы с Димой и вовсе обошлись чашкой кофе с тостами.
Все для того, чтобы как можно скорее покинуть жилплощадь, которая была под угрозой. А по озорным глазам сына и собаки я понимала, что ждать они будут недолго. Поэтому уже через час после пробуждения, мы с Димой были готовы к прогулке – облачены в спортивные костюмы, а также не забыли взять игрушки Борзого.
– Все, готовы? Идем? – Кажется, Соколову-старшему тоже уже не терпелось покинуть тесное пространство коридора. Ну, извините, на что заработали. Не его хоромы, конечно, но уж потерпеть можно было!
– Сейчас, – недовольно выдохнула я, вручая супругу рюкзак.
Предстояло самое сложное – надеть обувь. Не то, чтобы живот у меня был уже очень большим, но он уже был и мешал спокойно наклоняться, чтобы совершать какие-то привычные действия.
– Погоди, – бросил Соколов, опережая меня. Усадив на мягкий пуф, он вручил мой рюкзак сыну и опустился передо мной на колени. – Давай я.
Не знаю, почему меня это так сильно смутило. В этом действии не было ничего интимного, ничего предосудительного, но в нем было столько заботы и домашней теплоты, что сердце вдруг защемило.
Дима надел на меня любимые кеды, завязал их бантиком и поднялся, подавая мне руку, чтобы помочь подняться.
Все-таки, ему это удавалось. Смутить меня. Растрогать. Задеть за живое, но в хорошем смысле слова."
"Если бы не его броня, видимо, выращенная из-за родителей и трудного детства, сейчас передо мной мог быть практически идеальный мужчина. Но он сопротивлялся.
