Я должен знать.
Постарайся быть терпеливой, любимая! Это так жутко — чувствовать себя идущим по краю пропасти. Не забывай, что совсем недавно я уверял, что никогда не буду испытывать желание к женщине!
Не печалься, Сесилия! Если ты сможешь ждать моего возвращения в Габриэльсхусе, — чтобы впоследствии, возможно, оказаться в проигрыше, — я буду тебе вечно благодарен за это.
Я даже не представлял себе, как неописуемо чудесно быть в объятиях женщины. Или, вернее, в твоих объятиях. Возможно, этого-то я и желал бессознательно, прося, чтобы ты позволила мне помочь тебе! Не знаю, так ли это, теперь я должен выяснить все.
Твой сложный, но преданный муж,
Александр.»
Сесилия сидела, сжав в руке письмо, совершенно растерянная. Но все же это письмо успокоило — ведь он написал его на следующий же день! И не его вина в том, что она испытывала муки ада все эти четырнадцать дней. Хотя само содержание этого письма вряд ли могло ее успокоить. Оно было весьма сомнительным.
Уже на следующий день он вернулся.
Увидев, как он спрыгнул с коня, Сесилия спустилась по лестнице. По двору гулял крепкий весенний ветер."
"Александр подошел к ней, ища взглядом признаки недовольства на ее лице.
— Добро пожаловать домой, — через силу произнесла она.
— Спасибо. Ты получила мое письмо?
— Вчера.
— Вчера? — вырвалось у него, и рука, уже открывавшая перед ней дверь, замерла. — Так, значит, ты… ничего не знала?
— Нет, — стараясь говорить как можно спокойнее, ответила она. Но слезы уже стояли у нее в глазах, в груди щемило от страха услышать его решение.
— О, дорогая Сесилия, — озабоченно произнес он. — Ты… тосковала обо мне?
— Я уже подумывала о том, чтобы ступить на путь смирения, когда получила твое письмо. Я была глубоко обеспокоена, как ты, наверное, понимаешь. Меня беспокоило твое… решение.
Он заметил, как она за это время осунулась и побледнела.
— Добрый день, Вильгельмсен, я опять дома. Принесите-ка графин с хорошим, крепким вином и два бокала для нас! Сервируйте все в маленькой гостиной и позаботьтесь о том, чтобы никто нас не беспокоил, будьте добры!
Налив вино и поставив перед Сесилией бокал, Александр откинулся на своем любимом стуле, с которого теперь были сняты колеса.
Сесилия сидела на втором высоком стуле, который теперь был «стулом Ее милости». Именно здесь они имели обыкновение проводить шахматные партии зимними вечерами.
— Сесилия, я ужасно огорчен тем, что заставил тебя страдать целых две недели.
