Она была не из тех, кто докучает Господу изо дня в день, но теперь ей казалось, что у нее были причины просить Бога быть милостивым по отношению к хозяину Габриэльсхуса.
Александр лежал на животе, лицо его пылало от лихорадки. Глаза были закрыты, он дышал часто и прерывисто.
— Сесилия, — прошептал он.
— Да, любимый.
— Мне неудобно так лежать. Переверни меня на спину!
— Но…
— Я чувствую судороги в груди. Я лежу так уже два дня! Сделай так, как я сказал!
Она неохотно подчинилась. На его лице появилась гримаса, когда опухоль коснулась простыни, потом он успокоился.
— Мне нужно поговорить с тобой кое о чем.
— Я слушаю, мой друг. Вильгельмсен ездил к брадобрею, но тот сам болен.
— Сесилия, я совершенно забыл передать тебе фамильные драгоценности Паладинов. Они теперь твои. Ты давно уже должна была ими владеть.
— Нет, они принадлежат Урсуле!
Он устало покачал головой.
— Она свои уже получила. Эти твои. Вильгельмсен покажет тебе, где они лежат.
— О, Александр, не говори о таких пустяках! Могу ли я что-то сделать для тебя?
— Нет, спасибо.
То, что случилось, к лучшему. Для тебя и для меня.
— Ты не должен говорить так, — печально произнесла она.
Ему стоило большого напряжения подбирать слова.
— Но это так, любимая! Моя жизнь была неудачной с начала и до конца.
— Вовсе нет!
— Я не был никем любим. Моя мать любила меня эгоистично, думая только о себе. Мой товарищ, юный Гермунд, ты помнишь, никогда не догадывался о моей любви к нему. Ханс Барт… да, Ханс был со мной до тех пор, пока это было выгодно ему.
— Ты давал ему что-нибудь? — спросила она, шокированная его словами.
— Дорогие подарки, деньги. Он постоянно ходил без денег. И когда он встретил более состоятельного мужчину, он покинул меня… Что же у меня осталось?
Сесилия легла щекой на его грудь.
— Ах, Александр, ты же любим! Любим, любим! Я даже не осмеливаюсь сказать, как.
Он лежал неподвижно, чувствуя, как промокает от ее слез рубашка.
— Сесилия, — еле слышно прошептал он.
— Ах, ты, бедная девочка!
Его руки бессильно повисли. Сесилия встала, глядя в его полузакрытые глаза.
— О, Господи, будь милосерден, — в отчаянии прошептала она.
В дверях стоял Вильгельмсен.
— Ваша милость, — сказал он. — Вас спрашивает какой-то молодой господин.
— Нет, не сейчас, Вильгельмсен, — всхлипнула она. — Кто это?
— Я не расслышал его имени. Что-то вроде Та… и, кажется, Линд…
— Тарье?.. — в бессилии выдохнула она. — Господи, благодарю!..
