Смола

Щечки и крохотный носик скрылись последними.

Отец сказал, что в соли тело должно пролежать месяц, пока окончательно не высохнет, так, чтобы в нем не осталось ни капли жидкости. В этот момент Лив подумала о том, можно ли заплакать, если ты умер.

Карл, например, мог заплакать. Собственно говоря, он и заплакал, причем очень сильно. Он плакал, потому что его младшая сестра умерла, а маме, которая лежала наверху в спальне, ни в коем случае нельзя было ничего рассказывать о соли, иначе папа снова стал бы вести себя очень странно.

Он плакал, ведь чуть что – и их снова посадят в контейнер. При малейшем шорохе. Но больше всего он плакал оттого, что даже вместе с Лив он чувствовал себя одиноким.

Мария Хордер была не в силах хоронить еще одного ребенка, поэтому она просто покорно кивнула, когда Йенс поднялся к ней и сказал, что труп он сжег, а прах похоронил в маленьком гробу, который соорудил на скорую руку. Он поцеловал жену в лоб и погладил ее по голове.

– Ей там будет хорошо, – прошептал он.

Лив ничего не рассказала маме.

Зато она почитала для нее вслух, и мама ее похвалила. В последнее время Мария сразу брала блокнот и писала то, что хотела сказать: «Я так горжусь тем, что уже так хорошо можешь читать и писать. Ты умница, Лив!»

Лив улыбнулась, на мгновение наполнившись счастьем, и продолжила читать дальше.

Она подумала о том, что точно так же могла бы написать свой секрет на бумаге и показать маме. Так она ничего не скажет, но мама все узнает. Без единого звука.

Но на это Лив так и не решилась.

Теперь она боялась не только незнакомцев. Отец с каждым днем становился все мрачнее и стал казаться ей темной и неизведанной угрозой.

Мария Хордер больше не выходила из своей спальни. А если бы она и вышла – в тот ужасный месяц, когда ее третий ребенок был похоронен под грудой соли, – то не узнала бы свой дом. Ее и саму можно было похоронить – она бы не издала ни звука.

Как-то ночью во дворе у пекаря я нашла целый мешок с выброшенными сдобными булочками и принесла его домой.

Эти булочки мы с мамой ели в кровати перед сном. А когда Карл стал говорить, что мама ест их слишком много, то я выставила его за дверь. Иногда он так меня раздражал. Папа отказывался от булочек, и меня это расстраивало, потому что мне нравилось, когда мы делали что-то втроем. А теперь мы и вовсе перестали бывать вместе.

Худшее было то, что папа стал часто злиться. Не на меня или маму. С нами он всегда говорил по-доброму, если вообще говорил.