Сначала было весело

Я бы рухнула на пол навзничь, но цепь не позволяет – короткая. Максимум, что могу – это стоять на коленях.

Запыхавшись, Господин Кнут вытирает лоб и уходит прочь, захватив с собою фонарь.

Свет удаляется, а, свернув за угол, вскоре гаснет совсем. Я остаюсь в абсолютной темноте.

11. В темноте, но не одна

Человеческий мозг – инструмент тонкой настройки, а сильные стрессы и непрерывный гнет страха сбивают калибровку. Появляются провалы в памяти, когда ты о чем-то думаешь, а потом в один миг очнешься и не помнишь, о чем.

Лишь брезжит смутное ощущение, что о чем-то важном. Мелькают несуществующие образы, звучат голоса: «Иди ко мне, иди…»

Встрепенувшись, скулю от острого спазма в сведенной судорогой спине.

Болит все. Только по-разному. Спина горит, ноги ломит, в голове боль пульсирует тупо, вызывая тик левого глаза, горло саднит, словно проглотила пучок стекловаты. И при всем при этом в животе ворочается клубок ледяных и огненных змей.

С трудом поднявшись, разжимаю пальцы. Некоторое время они остаются деревянными, потом сотни иголок вонзаются под кожу.

Взвыв, разражаюсь слезами. Не от боли, вернее, не только от нее. Чувство обреченности становится невыносимо реальным, словно и нет на свете надежды.

Лишь боль, темнота и отчаяние. А впереди ждут все те же мучения, все та же безнадега и… смерть.

Невольно вспоминается ужас, который мне пришлось пережить той ночью в палатке, когда пьяные Боксер и Федя…

– Скоты! – Вопль вышел хриплым карканьем.

Темнота отвечает молчанием.

Всплывает образ школьного учителя по семейной этике.

Сухонький старичок, прошедший войну и вернувшийся с одной ногой. Лица его не помню, но вот голос и любимую присказку: «Жизнь – это бег с завязанными глазами по загаженному полю, петляй не петляй, а вступишь, и не раз…» – их помню отлично. Как он был прав.

Вспомнилась мама… Даже не образ – ее я совсем не помню, слишком маленькой была, а само ощущение искренней нежности и тепла.

Опустившись на колени, обхватываю цепь пальцами, чтобы не врезалась в горло, и приваливаюсь плечом к стене.

Рыдания переходят в утробное всхлипывание.

А ведь могла же настоять на поездке к Голубым озерам, могла не поехать на этот проклятый пикник… И потела бы сейчас перед телевизором, лениво перескакивая с канала на канал и одним глазом заглядывая в какой-нибудь журнал. Могла. Но не сделала. И теперь болтаюсь на цепи, словно обвиненная в колдовстве средневековая баба. А вокруг та же дикость. Тьма, истязания и отсутствие надежды.