Сначала было весело

Желудок подступает к горлу.

Задержав дыхание, наношу удар.

Тело брыкается, словно живое, звенят цепи.

Закусив губу, хватаю ляжку. Пальцы скользят по холодной и какой-то резиновой коже, но мне удается зафиксировать ногу и завершить начатое дело.

Бросив ломоть человеческой плоти в миску, склоняюсь над мусорным ведром. Содержимое желудка мощной струей вырывается на волю.

На кушетке похихикивает Мордоворот. Он достал из буфета пару ароматических свечей, зажег. Погасил люстру, оставив лишь бледный огонек бра и трепетные отблески свечей.

Не к месту нарисованная богатым воображением картина его облизывающейся морды заставляет желудок подскочить под самое горло. Повторный спазм выжимает из организма остатки влаги.

– Что-то я проголодался, – подает голос парень, чем вызывает очередной приступ. Но желудок пуст, лишь желчь, подступившая к горлу, горчит на языке. – Ты там долго возиться будешь?

– Скоро, – через силу сиплю я.

Прополоскав рот и умыв лицо, поворачиваюсь к столу.

«Самое страшное уже позади», – убеждаю себя, рубя кусок мяса на части. Это был человек, он ходил, дышал, любил и думал… А теперь я приготовлю из него супчик. И что самое страшное – вижу по глазам Мордоворота, – он потребует разделить эту трапезу с ним. Я… не смогу отказать. Хочу жить. Хочу вырваться отсюда на свободу. Забыть весь этот ужас. Просто жить.

В кармане горсть крысиного яда, можно сыпануть в его тарелку, и готово. А если учует? Или подействует не сразу? Убьет.

Впервые в жизни я готовлю суп, не пытаясь попробовать его на соль.

От одной мысли о подобном желудок решительно протестовал, демонстрируя, что лучше наизнанку вывернется, нежели примет в себя человечину.

Приготовила, налила в тарелку, поставила на столик. Вернувшись на кухню, отрезала ломтик хлеба и взяла чистую ложку.

– Угощайтесь, – предлагаю, закончив сервировку.

Мордоворот склоняется над парующим супом, втягивает воздух.

– Пахнет хорошо, – говорит он.

«Сейчас заставит попробовать, – обреченно думаю я. – Нужно было яду крысиного насыпать».

Вместо этого он идет на кухню, берет тесак и относит его в морозильную камеру, устроенную в кладовке. По пути обратно захватывает фужер и бутылку коньяка.

Опускается в кресло. Наливает коньяк, выпивает, смакуя, и принимается есть.

Петр Евгеньевич не потребовал разделить с ним трапезу.