Снесу крышу. Дорого

Завершив трапезу, Паша галантно помог Дарье надеть куртку и усадил в машину.

— А почему мы едем так? — спросила девчонка минут через пять после того, как они тронулись.

— Потому что мы едем ко мне.

Паша скосил взгляд, чтобы увидеть реакцию девчонки.

Она смотрела в окошко, невозмутимо провожая взглядом дома вдоль дороги.

Может, не услышала? Значит, переспросит.

А может, не переспросит. Может, просто приняла как факт, что они едут бороться с «не хотела», как Паша обещал. Но должна же она как-то выразить свое отношение в горизонтальному времяпровождению? Хотя можно и вертикально.

Безмятежность. Именно так можно было описать выражение ее лица.

Паша подождал еще. В конце концов, возражений же тоже не последовало. Всё в порядке. Всё идет по плану.

Но почему-то мысль о том, что Дарья просто перестала сопротивляться и плывет по течению, вызвала отторжение. Внутренний хищник был недоволен. Ему нравилось тыкать птичку когтем и видеть, как она трепыхается.

— И что, никаких возмущений, радостных воплей, жалобных стонов? — сдался он.

— Какой диапазон, — одобрительно покивала Даша.

То, что она не отвечала прямо, начинало выбешивать.

— Для тебя не имеет значения, куда и зачем тебя везут? — процедил Кощей, перестраиваясь перед светофором для поворота. Даша продолжала смотреть в окошко и молчать.

— Не люблю, когда на мне проводят лабораторные опыты, — ровно ответила она, не отрывая взгляд от тротуара со своей стороны.

— «Возмущения, вопли или стоны?» — процитировала она.

Паша тронул машину на зеленый и притормозил, пропуская поток по встречной. Его радовала эта вынужденная пауза в разговоре. Он не знал, что сказать, и это злило его еще сильнее. Наконец зеленый замигал, последние джигиты провались под занавес, и Поляков пересек перекресток. За это время он успел взять себя в руки.

— А по-человечески ответить нельзя? — спросил он.

— Павел Константинович, так вы же по-человечески ни о чем не спросили. — Несветаева оторвалась от созерцания улицы и, мило улыбаясь, посмотрела на Пашу. На секунду он поймал ее взгляд и снова переключился на дорогу.

Обращение «Павел Константинович», созвучное роли рабовладельца, вдруг стало резать ухо своей неуместностью. Паша разумом понимал, что взял не тот тон. Но тон был уже взят. Всё.