Мне так страшно. Алекс… вообще, у него режим такой дурацкий, спит урывками, это очень вредно. Давайте вы спросите у врача, что случилось? Может, вам сообщат?
— А вы тоже были в машине? — Она бросает взгляд на мою ногу.
— Нет, я… это старая травма. Алекс ко мне ехал, у нас должно было быть свидание.
***Сердце колотится быстро, как перед выступлением. От переизбытка адреналина и минимума движений кружится голова. Я изредка переминаюсь с ноги на ногу. Ожидание — невыносимо.
Ловлю взгляды родственников, которые облепили Надежду и теперь наперебой успокаивают.
И не скажешь, что полтора часа назад они желали ей похоронить сына и безбедной старости.
Добродушные такие. На вид. Гадают, кажется, слышала ли я их семейный совет. С костылем же сидела, видимо решили, что сама пациентка, жду врача.
Неловко вышло. Алекса не любят в семье. Потому что приемный? Или еще есть причины?
Борис немного успокоился, они со Славой на улице, не выпускают телефоны из рук. Взахлеб обсуждают падение показателей компании. Орут там на кого-то.
Как много, оказывается, зависит от одного-единственного человека.
Нервно тру ладони, пока те не становятся горячими. Сама в толк не возьму, почему так сильно переживаю. Я ведь его почти не знаю. Почти…
Когда врач появляется, меня морозит, аж зубы стучат. Держусь поодаль, не лезу в середину со своим костылем.
Очень шумно, а доктор говорит так тихо, что ничего толком не расслышать. …Сотрясение… ушибы…
Я хмурюсь и вытягиваю шею. Сердце так и колотится. Когда все идут по коридору, незаметно топаю следом.
В палату захожу последней. Алекс там один, он в сознании. Родственники и друзья облепили со всех сторон, я его не вижу. Но зато отлично слышу. Знакомый голос, интонации.
Равский что-то говорит, а потом смеется. Сама улыбаюсь, но и кулаки сжимаю. Хохочет он! Убила бы!
Николай тут же крутится, и это злит, если честно. Они все не заслуживают.
Стою поодаль, не знаю, что и делать. Не ломиться же?
Алекс замечает меня далеко не сразу. Врач просит оставить пациента отдыхать, народ отходит, а я так и стою, опершись на стену.
Рафа сначала рассеянно мажет по мне взглядом, затем резко поворачивается, и наши глаза встречаются.
Его — чуть расширяются в изумлении. Я же, кажется, впервые за день делаю вдох полной грудью. Гулко колотящееся сердце сжимается-сжимается, а потом несется вскачь. Краска ударяет в лицо. Кожа горит. Он такой бледный! На лбу полосы пластыря, которым заклеены раны. Щека в ссадинах. Глаз один покраснел.
Слезы вновь жгут глаза.
