– Или, может, Гринхейвен, куда ты меня запихнул, тоже меня не касается?!
– Сейчас мы говорим не о Гринхейвене! Боже правый, мы говорим о нашей дочери! – Колин проводит рукой по волосам. – Та история произошла восемь лет назад. Я поступил так, как посчитал правильным. Ты, похоже, никогда меня за это не простишь.
– Похоже, никогда, – отвечаю я шепотом.
– Я знаю, – помолчав, говорит Колин. – И сожалею.
– Я тоже.
Он протягивает руки, я позволяю ему меня обнять и отстраненно удивляюсь тому, до чего хорошо мне знакомо его тело.
Даже после развода оно для меня как страна, где я бывала в детстве и куда теперь вернулась. В глаза бросается то, чего раньше не было, но ноги уверенно стоят на родной почве.
– Я никогда не хотел причинять тебе боль, – бормочет Колин, уткнувшись лицом в мои волосы.
Я собираюсь сказать ему то же самое, но говорю совсем другое:
– А я никогда не хотела тебя любить.
Колин удивленно отстраняется, и на его лице появляется жестокая улыбка.
– Все дело в том, – он дотрагивается до моей щеки, – что я прав и ты это знаешь, Рай.
Вера заслуживает лучшего.
Наконец-то до меня доходит, зачем мой бывший муж ко мне явился: не для того, чтобы помириться со мной, а для того, чтобы забрать мою дочь. Я вдруг вспоминаю, как когда-то давно я иногда будила его среди ночи и задавала какой-нибудь глупый вопрос, например: «Ты что больше любишь: сладкий попкорн или арахис в глазури? Какой у тебя любимый день недели?» Я как будто готовилась к викторине для молодоженов. Колин обычно накрывал голову подушкой и спрашивал, зачем мне это нужно.
Теперь я понимаю зачем. Я запасала информацию, как белка – орехи, чтобы почувствовать себя хоть немного увереннее. Да, я не знала, что мой муж спит с другой женщиной, зато знала, что он предпочитает яичницу-болтунью. Что от запаха обойного клея у него кружится голова. И что, если бы ему представилась возможность выучить новый язык, он выбрал бы японский.
Скоро и Джессика все это узнает. Она заберет не только моего мужа, но и мою дочь.
«Вера заслуживает лучшего», – сказал Колин.
Я тоже, думаю я.
От мысли о том, что я могу не удержать своего ребенка, у меня замирает сердце."
"В следующую секунду я вдруг ощущаю в себе силу, которой хватило бы, чтобы сдвинуть гору. Мне ничего не стоит одной рукой убрать с дороги всех, кто сует нос в мою частную жизнь. Я унесу Веру туда, где никто не будет трогать ее, когда она проходит мимо, подбирать ворсинки с ее свитера или рыться в ее мусоре.
