Когда я возвращаюсь в зал, тарелка Валерии по-прежнему нетронута. Только один из ломтиков символически наколот на вилку, но она даже не попыталась от него откусить. Максимум, что она съела — пару помидоров и перепелиных яиц из салата.
Кажется, нужно просто идти ва-банк.
— По какому поводу эта голодная забастовка? — В отличие от нее, я чувствую приподнятое настроение и с наслаждение отправляю в рот кусок своего стейка. Мясо уже почти остыло, но осталось таким же сочным и аппетитно пахнущим дымом. — Я не буду спрашивать второй раз.
Если тебе обидели в офисе — я все равно узнаю.
— В офисе все хорошо, — торопливо говорит она.
— Значит, что-то произошло на тренировках? — На минуту у меня закрадывается сомнение, что Хмельницкий где-то перегнул палку. Он тренировал парочку выступающих девчонок, но все-таки в основном специализировался на мужиках, и никогда не миндальничал.
— Сегодня День рождения у… папы, — набравшись сил, признается Валерия.
И сразу как будто сдувается. Она похожа на одинокий, забытый воздушный шар из фольги, который болтается где-то под потолком уже почти пустой и смятый, но продолжает держаться на последних каплях газа.
Может поэтому мне так сложно в первую минуту найти какие-то правильные слова.
— Полгода назад мы всей семьей сидели в похожем месте, — рассказывает Валерия, рассеянно окидывая взглядом соседние столы и стулья, как будто это имеет какое-то значение. — Мама, папа, я… Сергей. Отмечали мою сданную на «отлично» сессию. Папа сказал, что собирается взять отпуск на свой юбилей и отвезти нас всех в снежные горы.
Она снова закрывает лицо ладонями и мотает голой, как будто из последних сил отбивается от болезненных воспоминаний.
— А Сергей пообещал, что бросит меня в сугроб, — бормочет сквозь пальцы. — Мама говорила, что хочет плед овечьей шерсти, ручной работы, чтобы теплый. Это было всего полгода назад, понимаешь? Шесть месяцев назад.
Я жопой чувствую, что еще немного — и у нее случится истерика, и не придумываю ничего лучше, чем рассказать свою историю знакомства с ее отцом.
— Первый раз я увидел Гарина когда мне было восемь.
Она вскидывается и с непониманием смотрит на меня покрасневшими опухшими глазами.
— Моего папу?
— Ну это для тебя он папа, а для меня — меценат Гарин. Он приезжал к нам на елку на Рождество.
— К вам? — до сих пор не понимает Валерия.
— Я детдомовский.
Обычно люди очень по-разному реагируют на ту правду о моем детстве, которую я предпочитаю не упоминать всуе.
